Часть 2 — Жизнь заложенная

      Но Камень скрытен. Он шепчет, но не зовёт. Он манит, но не подсказывает. Однако он здесь, сомнений нет, он всё ещё здесь. Но далеко. Глубже, чем основной струп Подгорода, въевшийся в плоть горы под самой поверхностью. И когда уже кажется, что рыть придётся голыми руками, а дно так и не найдётся, Пророчица вспоминает, что слышать может и живых. Драгоценное время под вожделенный, но неразличимый шёпот идёт на пьяные песни, горький плач и жаркие споры. На горячечный бред и хриплые стоны, на беззубые мольбы и лживые сказки. В них и цепляет наконец полезный отзвук: какой-то повеса почти что с пеной у рта рассказывает, как избежал смерти. Какой-то час тому назад.        Ему повезло так, как не везло никому. Потому и говорит о том, о чем предпочитают молчать местные обездоленные, привычные к бедам и горю. Они не обращают внимания. Не считают важным упоминать, что люди пропадают, затерявшись в темных переходах Подгорода. Такое ведь было всегда? Места под землей опасны, а жизнь до смешного легко прервать. Будь то разошедшийся после дождя рукав реки, недовольный своим каменным руслом, или ржавый гвоздь, выскочивший из поеденной плесенью лачуги, — все практически едино. Цена за человеческую голову здесь и на поверхности не может быть одной. Потому беспутные смирились. Потому перестали замечать. Но вот желторотый наглец плетёт свой рассказ, ненароком упомянув, что уже десятый год подгородцы пропадают не просто так. Что он сумел что-то понять. И Пророчица затаив дыхание подсаживается ближе.        Паренёк оказывается пьян — залил в себя пинту чего покрепче едва только унёс ноги. Нёс он их из… могильника? Крипты? Но его больше занимает суть произошедшего, как и всех вокруг. Некая потусторонняя сила утащила пройдоху прямо с пустынной улицы, швырнув на старые кости. Едва он вспомнил, как смотреть, углядел в останках пуговицу давнего знакомца. Пуговицу проиграл ему похищенный, и обознаться бы не вышло. А знакомец пропал с год назад. Но из-за спины зазвучал голос, обличающий и жестокий, и бедолага сообразил — ему зачитывают приговор. Как, видимо, однажды и всем тем, кто полёг костьми вокруг. Знакомец ведь точно грел за пазухой ворох грехов. Только вот почему все ещё живой и — главное! —  праведный эндералец, оказался теперь на его месте? Нет, конечно, народ может шептать по углам что угодно, но чтобы он? Да хоть раз кого обидел?!        И Пророчице надоедает слушать.        — Ты скажи, как ты слинял, — требует она, и галдёж вокруг повесы замолкает.        — Обвал, мадам-с, — сально улыбается счастливец. — Там как всё затрясло, пыль поднялась непроглядная, я на ощупь и полез. А потом бежал без оглядки, лишь бы куда.         — Дорогу помнишь?       — Какое там…       Паренька приходится тащить наружу, пообещав тугой кошель. В тёмном переулке он пускается рассказывать о шайке, в которой состоял сам. Ничего плохого натворить не успели, заверяет он, но почти все горемыки пропали, кто с год назад, кто с два. И давний знакомец с пуговицей был одним из них. Только вот его порешали за дело. Но об остальных разве что языками мели, так, за компанию. Потому что если вспоминать, кого за последние годы хватились в его бараке, так все не больше чем горсть монет уволокли. Разве ж это достойное смерти злодеяние? Но люд Подгорода развлёк себя созидательным ремеслом, как и водится, — додумал, дополнил, домалевал, выставив простых честных парней отпетыми поганцами. И пусть лишь некоторые из них проливали человеческую кровь, этого не вложишь в разум пьяной толпе в таверне после труда в Яме. А потому напарники и нашли свою судьбу среди останков других несчастных, а их палач точно так же не захотел разбираться и предпочёл слушать пьяные бредни, считал повеса. И спустя год остались двое — он да Силас, ну точно праведные ребята.        Пророчица же, внемля ему, старалась кое-что сообразить. Но слышала сперва только желанный, но невнятный шёпот, оставивший на пареньке свой след. Несомненно, бедолага важен, очень важен, но чтобы подобраться к Камню, нужно больше. Ведь смертный не знает пути к бессмертному. Не помнит его. Но так ли это?.. Если глаза его не видели, то руки нащупывали углы стен, отсчитывая повороты к выходу. А идти наугад в аркские крипты — верное поражение, каждый знает — они огромны. Бесконечный лабиринт, съедающий мертвых равно как и живых. Идти наугад Пророчица не станет.        Но станет уговаривать себя пойти на сделку с совестью. Что есть жизнь одного горемыки против пока не-жизни её? Против её слова? А если приговор был заслужен и перед ней оправдывается настоящий преступник? Сперва он щебетал про одного грешника в их шайке, позже их стало несколько, так почему тогда не все из них виновны?        Под новый виток сбивчивых заверений, что дороги ему никак не вспомнить, лезвие кинжала впивается в немытую шею. Пока ещё не сильно. Не так, чтобы навредить. Но рассказ внезапно дополняется правдой. Да, были в их банде безгрешные, добряк Силас вот есть до сих пор, но этот убил одну, подкараулил вторую, едва той исполнилось пятнадцать... Тогда, вздохнув с облегчением, убивает и Пророчица. Правда теперь нужно спрятать тело и карабкаться на самый верх, поближе к праведному свету мертвых богов. И просить Архимагистра доверить ей волшебную шкатулку.        Меррайиля не приходится уговаривать. Пусть Камень нужен ему не так сильно, как ей, он видит всё отчаяние, с которым Пророчица втолковывает ему, на что пришлось тратить то единственное, что у неё осталось. Время. Он не знает, из-за чего она так спешит, не знает, что едва в его руки перейдёт последний из проклятых Камней, Пророчицы у Ордена не станет. Не знает, но чувствует беду, шторм, поднявшийся в её голове. Потому соглашается, но настаивает спуститься обратно в Подгород с ней. Так даже лучше, думает покойница, так будет больше прока. Так точно различит слово мертвеца. И ларец завернётся в крепкую ткань двумя парами рук, прежде чем покинуть Храм Солнца.               Архимагистр не рад узнать, что бездыханное тело на полу гнилого сарая — дело рук Пророчицы Ордена. Она предпочла не говорить вверху, внизу же можно не стыдиться. Но Камень всё ещё нужен ему, пусть и не так, как ей. Потому закрывает на это глаза. Закрывает и она, чтобы видеть чужими. И под скрип петель шкатулка разевает пасть.               

***

      Времени хватило впритык: едва сквозь тьму пробился свет уличного светильника, а под ногами чавкнула грязь, что-то ухватило за горло и потянуло вниз. Следующее, что удалось понять, — озорной перестук под коленями сочинили человеческие кости. Дышать стало сложно, смотреть — и того хуже, но одно увидела — заблестела обреченным переливом злосчастная пуговица. А дальше зазвучал голос мужчины, полный презрения и решительности. Прозвучали имена, от которых сжались в кулаки руки и побелели костяшки. Но для неё эти имена не значили ничего. Потому сумела заметить то, что упустил пройдоха. Сбоку, в пяти шагах, едва выделялась фигура. И голос принадлежал отнюдь не ей. Фигура совсем не двигалась — будто была вырублена из камня. Но, тёмная на тёмном, она точно стояла и смотрела. Лица было не увидать — образ третьего в сырой крипте поглотил сумрак, но покойница знала — на неё смотрят с таким восхищением и блаженством, что стало ясно — палач рубит головы не только себе на радость.        Фигура была мала ростом — низковата даже для женщины — и костлява. Когда наконец затрясся пол и стены, потревоженные обвалом, сквозняк облепил тонкий образ тряпьём, свешенным с угловатых плечей. Немой наблюдатель оказался не просто измождён. Он не должен был стоять на ногах. Но стоял. Крепко и неподвижно. Стоял и излучал довольство крайней меры даже когда глаза захлестнула пыль и приговорённый ринулся бежать, наугад, вслепую, лишь бы унести ноги. Пророчица же считала повороты и шаги, боясь упустить хоть дюйм.        А позже, спасшись, вдохнув полной грудью сквозь страх, в кислом смраде таверны узнала в толпе собственное лицо. И в этот раз вышло с точностью до наоборот: пока счастливец отмечал второе рождение, она металась в ужасе, зная, что будет дальше.        Но слово мертвеца не перебить. Оно звучит, пока есть голос. Правда, в горло уже упирается её кинжал. Холодной сталью блестят и её глаза, режут взглядом свирепым и почти что обречённым. А потому новая жизнь убийцы прервётся, теперь насовсем, чтобы она смогла начать свою. В седьмой раз.        И она убьёт себя своей рукой.        Архимагистр знает это, потому крепко держит ее за плечи, когда мир мертвых возвращает покойницу миру живых. Ей приходится непросто. Даже забывает на несколько вздохов, что главнее — отыскать проклятый Камень или поклясться разбить каждое зеркало, что подсунет под глаза её отражение. Смотреть на свои руки омерзительно, кинжалы блестят, как зубы людоеда, и многого стоит убедить себя, что наспех вытертая о край плаща кровь вовсе не её. Но всё же знает теперь, куда идти и как отыскать подземное судилище.        Время терять нельзя, пока воспоминания не угасли. Пока трещины на стенах совпадают с мутной картинкой с поверхности памяти. И утопленница в одиночестве отправится на самое дно.

***

      Крипты Арка ровно что свёрнутая в сытый клубок змея с бесконечным брюхом. Сырые коридоры улеглись друг на друга кольцами, и количество их будто бессчётно. Но путь известен. Хоть и не доводилось никогда всецело полагаться на собственную память, сейчас придётся. Сейчас глаза липнут к каждой щербине на влажном камне, к каждой выбоине на растресканных гробах. Уши же стараются не слышать крепчающий пленительный шёпот, но ловить иное. Ведь Чёрные камни не водятся без хозяина. Не бывают без живого существа, чей рассудок рвут в клочья в обмен на силы, недоступные смертным. Потому она осторожна. Едва ли палач захочет проститься со своим сокровищем. Скорее, захочет прирезать её.        Но могильные тропы разрывает тишина. И когда покойница проходит лабиринт практически насквозь, единственным, что тревожит застывшую смерть, становятся её тихие шаги.        Однако место найдено — в пальцах блестит проклятая пуговица. Вокруг разбросаны старые кости, а с надгробий немыми судьями глазеют разбитые черепа.        Камень шепчет ровно отсюда.        Но его нет.        Его не видать ни под ногами, ни в скрюченных руках позабытых на полу трупов. Он будто растворился в небольшом затхлом зале, смешался с воздухом и теперь тихо смеётся, не давая различить ни слова из сбивчивого шёпота.        И когда Пророчица закроет глаза, пытаясь понять, какие шутки с ней играет последняя её преграда, когда из последних сил прижмёт отчаянье к земле, тишина лопнет.        И надломится сухим голосом, который точно окажется знаком.        — Что ты здесь делаешь, Спящая?        Пророчица тотчас отскочит в сторону и схватится за оружие, но тишина быстрее. Тишина ударит эфесом меча по руке, пнёт под колено, толкнёт лицом в пол. И отступит, чтобы показаться на миг лучу света, заплутавшему в разломах и трещинах потолка.        Пророчица знает, кто носит такую броню. Знает, кто согласен обрить голову и терпеть меж бровей метку очередной ненужной веры.        Ралаим.        Он кружит вокруг неё, как хищный зверь, заставший в своём логове глупую косулю. Он ступает бесшумно, не глядя под ноги. Словно наизусть зная, где лежат человеческие кости. И не отводит внимательного пытливого взгляда. Он не хочет убивать. Тогда она встаёт с колен.        — Ты не уйдёшь отсюда. Но ты ответишь на вопрос, — угрожает из-под маски хозяин подземелья.        Новый луч света позволяет разглядеть ралаима лучше: он крови аэтерна, а глаза горят… красным? Нет, безумие не коснулось его. Или же пока не прячется под веками. Вместо этого оттуда блестит сиреневым, холодным и суровым. Он высок и крепко стоит на ногах, каждым движением даёт понять — в этом теле нет мышц, которые ему не подчинятся. Меч будто прирос к руке, второй же покоится в ножнах — не посчитал незваную гостью достойной двух оружий. Зря. Пусть позволила застать себя врасплох, настал ее черёд отыграться.        Но пустота выплёвывает Пророчицу, не дав проскочить и половину расстояния, чтоб появиться у ралаима за спиной — он вытаскивает ее в мир настоящих вещей, ухватив за плечо.        — Неплохо, — удивлённо кивает он и бьёт под рёбра.        Спустя оторопь и боль Пророчица разогнётся и направит ему под горло свой кинжал. Зная, что жест не имеет смысла. Но ралаиму нечего противопоставить. Если он и есть хозяин Камня, если так уверенно теряется в тенях и управляет теми, кто смеет их коснуться…        Сомнения не рождаются — он заставит говорить и покойника. Злое безумие могло бы притаиться во внимательном взгляде, но его стесняет выправка. Ралаим более ловок, чем Пророчица, с ним не совладать силой.        Но он не знает, что она будет избегать смерти от его руки уже во второй раз.       Пророчица прячет оружие.        — Меня зовут Сигрид из Остиана, — склонит голову она, поймав дыхание. — Я закончила то, что не смог закончить ты.        Теперь острие меча упирается в горло ей. Приходится пятиться, пока затылок не встречает холодная стена.        — Говори, — приказывает ралаим, и она врет в ответ.        — То был преступник, избежавший кары. Я слышала шёпот, я знала, что должно быть сделано. После — шёпот привёл меня сюда.        Ралаим долго молчит, понять во тьме его лицо нельзя. Но острие все так же впивается в горло.        — Ты врешь, — рассуждает он. — Кто прислал тебя?       — Шёпот.        Лезвие рассекает кожу. Недостаточно глубоко, но Пророчица знает — шею украсит шрам. Тем не менее, сцепив зубы, остаётся на месте.        — Зачем мне верить тебе? — с ненавистью во взгляде шипит ралаим.        — Я покажу, где тело, — уверенно отвечает Пророчица. — Я знала, тот человек грешен. Шёпот сказал мне. Сказал, что тебе нужно помочь.        — Помочь мне?.. — задумывается он.        Пророчица же осознаёт — хозяин не понимает, что шепчет его Камень, так же, как и она. Он чувствует его волю, знает его желания… Но внемлет её лжи. Она видит в этом свой единственный шанс: добиться доверия палача, даже если придётся стать ему напарницей в его деле. Даже если придётся и ей казнить кого-то, чтобы заполучить Камень.        Что есть жизнь нескольких горемык против пока не-жизни её? Против её слова?        — Покажи ублюдка, — приказывает ралаим и убирает меч.        Он озадачен и смотрит на неё со жгучим недоверием. Однако Пророчица смело поднимает голову.        — Идём.        — Нет.        Она понимает: уйдут они из могильника той дорогой, которой пришёл хозяин. И вспоминает трухлявые доски, надеясь, что Архимагистр Святого Ордена и не подумал переносить куда-то тело беспутного. Затем ее поглощает тьма портала.       Меррайиль не дурак — не оставил и следа своего присутствия, не тронул тела. И Пророчица оказывается лицом к лицу с покойником, ударившись о пол. Ралаим же замирает за ее спиной.        — Горло перерезала, — почти что довольно шуршит из-за маски. — Хорошо.        Он приближается к трупу и одним махом отсекает голову, едва успевает Пророчица отпрянуть.        — Твой черёд, — безразлично говорит он и поворачивается к ней. — Или рассказывай, кто ты и как нашла меня.        — Меня направил шёпот, — вновь повторяет она, и ралаимский сапог выдавливает воздух из груди, прижимая Пророчицу к полу.        — Силас, — хрипит покойница. — Шёпот сказал мне, ты знаешь, как с ним быть…       Ралаим узнаёт имя и отходит на шаг, позволяя ей вдохнуть. Он молчит, не говорит ни слова. Тогда начинает говорить она, отважившись ответить на его вопрос.        — Я с поверхности. Работала наёмницей. Пока не спустилась в Подгород и не увидела его. — Кивком она укажет на мертвое тело. — Пока не услышала, не поняла, как нужно поступить.       Она надеется — ралаим осознаёт, что мертвец рядом с ней не мог запомнить путь в клубах пыли обвала, не сумел бы направить её по следу, чтобы разворошить логово зверя. И все же страх вкладывает новые слова в ее уста.       — Шёпот объяснил мне, что делаешь ты. Ты поступаешь верно. Эти подонки не увидят ни Трибунала…       — Ни приговора Ралаты, — заканчивает он за неё.        Она знает достаточно, чтобы понять — ралаим перед ней не так прост. У таких, как он, не может быть своей воли и желаний, своей правды и справедливости. Они лишь инструмент подземного храма и не ступят и шага в сторону без приказа своих пастырей. Этот же… Движим собственными мотивами, а значит, вынужден держать это в тайне ото всех. Ралата — многоглазый ядовитый паук, раскинувший свои сети на поверхности равно как и под ней. Ралата знает, Ралата видит многое. Но просматривает то, что творится под самым носом?        — Покажи мне путь вниз, — командует ралаим и, помедлив, добавляет: — И забери с собой его голову.        Пророчица зарывается рукой в грязные волосы трупа, не успев подумать. Не успев и понять, что чужая пятерня точно так же хватает за затылок её. Замечает только когда мрак портала прерывается зловонной явью — липким хлюпаньем под деревянным настилом её встречает Трупная яма.        — Дальше сама, — командует ралаим и отходит в сторону.        И плотоядное подземелье во второй раз складывается кольцами под ее ногами. Руку оттягивает человеческая голова, сердце колотится под самым порезанным горлом, в спину же воткнут пронзительно-едкий взгляд. Но она не ошибается ни разу, не пропускает ни одного поворота, не делает и одного лишнего шага. И останавливается ровно там, где все ещё безнадёжно блестит меж костей на полу старая пуговица.        — Повтори имя, — задумчиво произносит хозяин подземелья, снова медленно шагая вокруг неё.        — Силас, — тут же отзывается Пророчица. — Его надлежит убить…       — Нет, — перебивает ее ралаим. — Его надлежит привести к справедливости и ответу за его грехи.        Но он не совершал их, вспоминает покойница, опуская взгляд на голову настоящего преступника, повисшую в её руке. Толку бедолаге было врать про кого-то из своих? И ладно бы хотел выгородить ещё живого приятеля. Горемыка упоминал и других, уже мертвых, казнённых ни за что… Однако ралаим не выразил сомнений сейчас, значит, не выражал и тогда. Осталось лишь убедиться: не Камень командует своим палачом. Палач выбирает себе приговорённых сам.        Тихий шелест заставляет подскочить на месте, вырвав из размышлений. Последовавший за ним ленивый грохот — и вовсе пятиться: посреди тесного зала полутьма бросается на свалившееся из ниоткуда обезглавленное тело. Тени отрываются от углов и трещин стен, ползут к кровавой дыре, оказавшейся на плечах мертвеца, ныряют под сношенные одежды, теряются в грязных ладонях. Пророчица же отходит в проход, с ужасом наблюдая, как Чёрный камень принимает новое и очередное подношение. Страх скоро удаётся унять, но когда одна из теней юркой лаской скачет по костям к почему-то живой покойнице, едва получается сдержать трусливый всхлип. Голова преступника оказывается на полу, катится к его телу. Тень бросается за ней и словно пиявка впивается в шею, пока не растворяется в чёрной крови.        Тьма в зале сгущается, воздух начинает дрожать, но бежать некуда: ралаим внимательно следит за каждым движением своей гостьи. Происходящее у собственных ног совсем не заботит его — успел привыкнуть. А мрак всё извивается змеиным клубком, и так же невпопад колотится сердце покойницы: страх перед настоящим уступает страху перед будущим. Вышколенные тени сожрут и ее, стоит только хозяину указать им на новую жертву. И пока ужас снова поднимает каждый волосок на теле дыбом, тёмная магия споро заканчивает свою работу — посреди зала белеет свежий скелет. Ралаим склоняется за черепом и ставит его к другим, а Пророчица, словно сбросив наваждение, прочёсывает взглядом пол, стараясь углядеть, куда сбежали щупальца из мрака. Они не потянулись к своему укротителю — не держит Камень при себе. Костлявой фигуры из воспоминания мертвеца не видать, и в отчаянии Пророчица спросит себя: что на самом деле творится в аркских криптах?!        — Острый меч — голову с плеч, — доносится до ее слуха тихий голос. — Душа — прочь, уже не помочь.       Пяти ударов сердца стоит понять — это приговаривает ралаим, поправляя черепа на каменном надгробии.       — Что?.. — только и может спросить покойница.        — Острый меч… — едва слышно продолжает повторять он, будто позабыв о своей заложнице, и снова становится жутко.        Он безумен, пусть безумие это спрятано со всем тщанием. И хотелось бы бежать со всех ног на поверхность, наконец оставить ни с чем Архимагистра и проклятый Орден, но жутко как раз от осознания — уже не выйдет. Уже слишком поздно. Ввязалась в дела настолько чёрные, болото настолько вязкое…       — Приведи мне Силаса, — командует хозяин подземелья, оборачиваясь к ней. — Через час он должен быть здесь. Шёпот скажет тебе, где его искать. Если ты правда слышишь.        — Час?..       — Надумаешь сбежать из Подгорода — умрешь на пороге. Будешь трепать — лишишься языка. Затем я все равно убью тебя, — качает головой он.        — Я не…       — Да, зачем тебе сбегать, когда ты здесь, чтобы помочь мне? Так ведь?       Ралаим приближается к ней, заложив руки за спину. Многого стоит уговорить себя остаться на месте, и он останавливается в одном шаге. В его глазах ледяной блеск, он смотрит на неё с вызовом, но больше не говорит ни слова.        — Силас будет здесь, — выдавливает из себя Пророчица и разворачивается к выходу.        — Славно, — доносится ей вслед, но обернуться уже не найдётся храбрости.