Часть 3 — Жизнь отнятая

      Больше всего хочется выскочить под солнечный свет, наверх, подальше от страшного судилища, навсегда оставив его под землей. Его и палача, приводящего к справедливости виновных и невинных. Меньше, но всё ещё сильно хочется оставить и проклятый остров. Но нельзя. Уже — нельзя. Начатое придётся довести до конца, и со звенящим на уме именем покойница покинет крипты.        А на подходе к подгородской таверне схватится за голову: шёпот, такой желанный, незамолкающий, но доселе невнятный, сложится в первое слово. Сложится и во второе, и заговорит слабым голосом, наставляя, куда идти. Только голос этот принадлежит ребёнку. Он не печален, не радостен. В нем шелестит лишь любопытство. Позже — упрёк, когда его новое орудие оказывается не готово внимать и прячется в таверне, спиртным стараясь прочистить слух. Орудие боится, и, лишь смирившись со своей участью, вспомнит, зачем оно так вожделело слышать.        — Где ты? — задаст единственный вопрос покойница.        — Ты видела меня, — ответит дитя, улыбаясь. — Ты видела меня дважды, увидишь и снова. Я внизу. Я вокруг. Я с тобой.       Последние слова, неслышимые и неразличимые, гонят волну мурашек за шиворот. Камень замолкает, не желая отвечать на новые вопросы. Камень сказал уже достаточно. И лачуга Силаса вырастает перед Пророчицей будто из-под земли. Она не помнит, как нашла путь, не знает, с какой стороны пришла и как выбираться на уже знакомые грязные улочки. Пророчица словно нигде, но вся и полностью — здесь. Через затянутое пузырём окно прислушивается к детскому плачу в бедном жилище.        — Чего нужно? — спрашивает хозяйка, услышав пришелицу и скрипнув дверью. — Кто будешь?        — Мне нужен Силас, — отзывается покойница, обернувшись.        Хозяйка молода, и, несмотря на запертое под землей существование… счастлива. С улыбкой на лице скрывается за дверью, с улыбкой в голосе окликает своего спутника. С такой же улыбкой он выныривает из дверного проёма и прячет зубы только когда кинжал шипит о ножны.        — Идём со мной, — приказывает Пророчица.        — Никуда я не пойду, мадам, — отнекивается обречённый, плотнее прикрывая за собой дверь. — Вам чего надо?       — Идём, или перережу всех внутри, а ты будешь смотреть, — отвечает она.        Осталась ли в утопленнице совесть? Сочувствие, жалость, человечность? Но ведь это о живых. Не о тех, чье мертвое тело хранит в себе Живой храм. Потому единственное слово, которое та готова сказать приговоренному — “попрощайся” — остается в груди, так и не облачившись в звук.        — Про тебя говорят разное, — решает заговорить она, когда за спиной скрипит дверь Могильника. Силас не пытается сбежать, не перечит, не раскрывает рта — боится за своих, боится как никто. Как любой. — С кем ты водился, что натворил года с два назад.        — Мадам, Мальфас мне свидетель, я не убил никого, я даже никому не угрожал, — тараторит он, сбиваясь.       — Мальфас мертв, — тяжело выдыхает она, понимая, что не может расслышать ложь. — Тебе я верю.        — Так зачем же?..        — Я хочу жить.        — Но я тоже…       — Молчи.        Обреченный шмыгает носом и подчиняется, покойница же сжимает зубы до скрежета, сомневаясь в своей смерти. Казнить бы ралаима, а не связавшегося не с теми людьми беднягу. Казнить бы ралаима в принципе. Да что там казнь? И лезвия меж почерневших изнутри ребер будет достаточно. Он зачитал достаточно приговоров, чтобы слушать ещё и собственный.        Но вот последний виток лабиринта распрямляется под двумя парами ног, чтобы хозяин подземелья встретил своих гостей. Он не сдвинулся с места за время отсутствия своей названной помощницы. Он не замечает и когда приговоренный идет мимо него, в оторопи бормоча имя непричастной секты.        Ралаим подумает обернуться лишь потом — чтобы кивнуть Пророчице. А следом зачитать очередной свой приговор. Приведенный на заклание успеет выкрикнуть «неправда», но палачу плевать. Палач заносит свой клинок. А позже приговаривает страшную присказку, скормив теням невинного и подыскивая место его черепу.        — Острый меч… — гудит в очередной раз из-под маски, но теперь прерывается — ралаим вспоминает о своей самообъявленной напарнице. Она стоит, застыв на месте, позабыв даже вдохнуть. — Твоя помощь будет кстати.        Покойница едва заметно кивает.       — Есть ещё один злодей. Я знаю, где он, но ни тебе, ни даже мне, — он ведёт рукой над черепами, и тени из пустых глазниц тянутся за его ладонью, — к нему сейчас не подобраться.        — Как я смогу помочь?.. — не поймёт Пророчица.        — Сядь, — укажет ей на каменный гроб у стены убийца. — И слушай.        И он поведает ей давнюю историю, в правдивость которой выходит поверить только после увиденного за сегодня. Эта история об украденном детстве и загубленных жизнях, о бесчеловечной твари, не пытавшейся играть в справедливость, как палач Камня. Эта история об утрате.        Ралаим не говорит как живой человек. Он был жив, несомненно, но сейчас… Сейчас в нем осталась только ненависть. Только гнев.       — И ты хочешь мести? — спросит Пророчица.       — Справедливости.       — Будешь и ему судьей?        Ралаим не отвечает, в этом нет смысла. Ради последнего злодея нашёлся первый, ради него они находились долгие десять лет. Не только правосудие важно палачу, но сила, что дарит ему Камень от воплощённых приговоров.        Конечно, проклятой драгоценности в рассказе не нашлось места. Хозяин Камня лишь обмолвился, что услышал шёпот, рыская по криптам в поисках живых и мертвых, прошедших лаборатории Отца. Пророчица же поняла — тогда беспризорник и набрел на то, что ищет она. Иначе откуда у заморыша взялись силы, чтобы так скоро выйти на арену Подгорода и не просто пережить первый бой, но сражаться там долгие три года? Иначе как стал Голосом практически без служения в послушниках?        Но об источнике своих сил ралаим не готов говорить больше, чем уже сказал. Недоверие к пришелице никуда не делось, пусть она искренне согласна с ним, что детоубийце жить уже давно достаточно. Однако этого хватает, чтобы он продолжил объяснять, как именно собрался подобраться к своей главной и последней жертве. И если шёпот слышит и его гостья, то значит новые силы даруются и ей, а вдвоём… Вдвоём в два раза больше шансов избежать неудачи.        В верности его идее приходится поклясться, пусть Пророчица нарушит любую клятву как только поймёт, где спрятан Камень. Как только убедится, что сможет спастись от жестокого судьи, составляющего приговоры из слухов.        Но и помочь ему она будто хотела бы. Это было бы правильно, эта казнь имела бы смысл.        Это подсказал шёпот, едва заметно лаская слух.        Это было единственным выходом.        Потому прозвучали слова безусловного согласия, потому договорилась вернуться под землю на следующий день.        И лишь вдохнув полной грудью воздух мира под солнцем поняла — такое уже было. Чёрный камень уже обращал смертных в судей, позволял определять, что верно и как должно быть. И если в вечной хватке зимы беглый лекарь решил, что справедливым исходом для его дочери станет жизнь, то целительница из рода Даль’Вареков предпочитала смерть. Ровно как мятежный ралаим, голодным пауком затаившийся в самой тьме. Он, однако, сумел сохранить рассудок, и оставалось только гадать, где на самом деле палач прячет свой Камень.        Потому на следующий день Пророчица слушает так внимательно, следит за каждым жестом так увлечённо, что нежный бессвязный шёпот в ушах затмевает назойливый писк. Но что делать — ясно, а писк обрывается, как только ралаим рассказывает о якобы вечно спящем дитя, что снит грешных, избегающих кары. Убийцы — приверженцы очередной ненужной веры — получают указания от слышащих его сны и приводят к справедливости обречённых.        Совсем как поступает ралаим. Верно потому Камень и говорит детским голосом. Словно хозяин убедил себя в принадлежности совсем другому культу, а не той мерзости, что оставила на очередном безликом агнце тавро. Но рассуждать об этом не станет ни убийца, ни его сподручница. Им важно то, что проглядели Чёрные Весы. Им важен бывший вершитель культа.        Но ралаим не признаёт в нем одного из своих. Оно и ясно, ни один душегуб не смог бы. Вершитель — детоубийца, хуже, чем глава Ралаты. Убивавший низачем. Ни для кого. Лишавший жизни только из опаски, приняв на веру ненастоящий сон ненастоящего всевещного дитя. И пусть беглец утратил разум и терзает себя жерновами совести, Пророчице мерзко настолько, что режет глотку оборванца, едва тот успевает указать, где спрятано достойное Отца подношение. Убийству благодарным тихим шёпотом вторит Камень. Ралаим же предельно тих и задумчив, долгим взглядом провожает мертвеца в забытие, прежде чем отправиться прочь.        — Не стоило мне убивать его? — опасается осуждения Пророчица.        — Я поднял бы его из пекла, чтобы убить ещё раз, — отрезает он, и разговор умирает.        Только чтобы ожить вновь над останками, запрятанными в тесный дощатый ящик. Ралаима не удивить — живого в нем осталось слишком мало. Покойница же боится, и приходится забирать рассыпающиеся листки дрожащей рукой. Но названные напарники сходятся в одном — убийца мёртв, выходит, запертый отмщён. Выходит, страница перевёрнута, и уродливый кровный брат Святого Ордена согласен распахнуть перед Пророчицей двери.        Но под землёй ничего и никогда не даётся просто. Под тревожное биение одного сердца в туманном лесу замирает другое. Малая цена за новую жизнь — очередная смерть безумца. Очередное перерезанное горло. Не только за новую жизнь, но и за правое дело.       А дальше — лишь ждать, страшась вестей с поверхности равно как и из-под неё. Но шёпот Камня успокаивает, обещает Пророчице силу справиться со всем, обещает стать… её? Однако замешательство недолго связывает разум — ралаим вспоминает, где повстречал убитого вершителя Весов впервые. Долгие пятнадцать лет назад.        Хозяин Камня решается заговорить о поре, когда был жив полностью, но только в своём старом доме. Пророчица позволяет себе растеряться. Но позже понимает: разве не верно звать домом даже сиротский приют, если других не знал? Её домыслы шёпотом подтвердит Камень. А позже, уже под ветхой крышей бывшего прибежища беспризорных, она узнает, какую ещё роль успел сыграть бродяга Калиан. И пожалеет, что отняла его жизнь.        — Нужно было отдать его тебе, — сразу признает она. — Это было бы справедливо.        Ралаим согласен с ней, это ясно без слов. На своём старом месте он будто снова ожил, пусть и самую малость. Но достаточно, чтобы рассказать доселе неясное, но присутствующее немым намёком. Чтобы добровольно довериться той, кто, не желая того, доверила себя ему.       Месть — простая вещь. Но кровная — уже сложнее. На неё пойдёт не каждый, для неё нужен повод куда более веский, чем украденное детство, которого в Подгороде не могло быть и так. Загубленные жизни невинных? Почему-то вершителя Весов ралаим не вызвал на казнь, как только узнал, кто марает своим присутствием и без того убогие улочки. Не раздобыл нужные Отцу страницы сразу. Приберёг напоследок. Но и эта смерть сложилась вместе с остальными в нечто единое — ради смерти главной. Ради той, что случится из-за лишения, из-за утраты более значимой, чем потеря прежнего себя.        Оживший ралаим куда яснее, куда проще для Пророчицы. У него есть имя и есть прошлое. Но держится оно на имени чужом. На имени того, кого Отец и отнял у одинокого сироты. На имени его брата.        Ралаиму незачем давить на жалость рассказом о своем прошлом. Знает — его названная напарница была бы с ним и так. Он выбрал наградить её честностью, он посчитал, что поступает справедливо. Она лишь убедилась — разницы между ними меньше, чем казалось.        Что есть смерти нескольких горемык ради смерти Отца?..       Но с губ невольно сорвется вопрос:       — Ты же искал брата? Ты говоришь, он мёртв…        Тогда хозяин Камня в последний раз потрёт замёрзшие руки, поднимется от наспех разожженного огня и погасит пламя.        — Он мёртв, — тихо ответит ралаим. — Он нашёл бы меня, будь иначе.        — Но…       — Спроси.       — Почему ты уверен?..       — Потому что это я нашёл его, — тяжело вздохнет он и протянет ей руку.        Пророчица знает — грядёт недоброе. Она вдыхает полной грудью чтобы решиться и предложить ладонь в ответ. И тотчас магия портала тащит её в самое логово тени. Между сапог стучат потревоженные кости, глазеют с надгробий черепа, а слабый луч света через трещину в потолке приветствует хозяина подземелья.        Ралаим снова дома. Там, где он уже не жив. Широким шагом смеряет каменный пол и качает головой.         — Брат! — зовёт он, и Пророчица отступает на несколько шагов. — Покажись!       Мрак колышется, цепляясь за ноги, но тянется мимо своего укротителя к груде костей. Затем и к другой, и к третьей, а в зале стремительно темнеет. Потянувший невесть откуда сквозняк влезает за шиворот, но за озноб Пророчица благодарит совсем не его.        После знакомства с подземным судьей она решила, что не повстречает ужаса страшнее.        Ошиблась.        Липкая испарина рождается на висках, пока темнота складывает воедино разворошенные останки. Она притащила из-за гроба облепленную гнилью кисть, из тёмного угла приволокла ступню, прикатила обмотанную тряпьём грудную клетку с черепом...        Тьма находит по нужному фрагменту в каждом закутке и собирает в образ, цельную фигуру. Она возводит посреди судилища детский скелет.        А когда тени уймутся, улягутся у ног мертвеца, довольные своей работой, он шевельнётся, тряхнув ветхим капюшоном. И Пророчица не сможет удержать в себе тихий всхлип.        — Это Лето, — как ни в чём не бывало заговорит ралаим. — Я нашёл его. Он мёртв.        Скелет едва заметно колыхнётся, словно боясь потерять равновесие. Он не заблудший — в глазницах не мерцает пробужденная магия. Он словно поднятая с земли и давно сгнившая кукла, только вот движется он слишком… живо, внезапно решив перевалиться с носка на пятку и размять шею.        — Он не говорит, но я понимаю его. Ты понимаешь его тоже, — продолжит своё ралаим и подойдёт ближе к мертвецу.        Он выше его больше чем на голову, хоть однажды всё было наоборот. Старший брат — большой и сильный, младший — мелкий, чахлый, тонкий.        Но старший — навеки дитя. Мертвее каждого, кто сейчас стоит в этом зале. Младший же…        — Острый меч… — тихо приговаривает ралаим, поправляя капюшон на грязном черепе. — Душа — прочь…       …Младший брат безумен. Как бы ни цеплялся за реальность, как бы ни делал вид, стараясь изобразить подобие обычного смертного.        Но, глядя на развернувшуюся пред ней картину, Пророчица вспоминает — Чёрный камень ведь может оживлять. Один же оживил дочь Даль’Галара, поделился своей силой. Но другой отказался помочь очередному скорбящему?.. Быть может, потому что не почуял кровных уз? Или мертвеца поднял вовсе не Камень?        Последняя мысль жалится едким уколом, и в нутре холодеет. Такая ошибка была бы непростительной. Но память спасает — в голове звенит голосом ралаима «ты слышишь его тоже». И пусть Камень сейчас нем, по-другому быть просто не может. Покойника поднял именно он, и сразу зашептал детским голосом, подсказывая пока не ралаиму, как рассчитаться за новые силы. Хотел обращаться с мечом? Получай. Хотел ловкости, чтобы избежать ран? И это будет положено. Но что-то пока ещё живой Лето да успел вложить в голову брату — тот не смог приводить на заклание кого попало. Потому нашёл, как оправдаться перед самим собой. Потому цеплялся за каждый городской слух, рыскал в поисках грехов и злодеяний, воображая из себя вершителя ничем не хуже Чёрных Весов. И навек заснувшее всеведущее дитя диктовало ему имена и вело к бедным лачугам.        Совсем как привело Пророчицу.        Достаточно ли воли угодить для прожорливой дряни, чтоб та наделила смертного новой силой?        — Острый меч… — гудит где-то на грани слуха. — Голову с плеч…       Недостаточно. Плата — рассудок. Всегда и для любого из Чёрных камней.        — Душа — прочь, уже не помочь, — весело отзовётся детский голос.       Он звучит не снаружи, но внутри головы, однако Пророчица прижимает руки к ушам. Гримасу ужаса на её лице было бы заметно и в кромешной тьме, но ралаиму не до своей напарницы. Он всё поправляет капюшон на останках брата. «Смирись уже, жалкая! Помощи не будет ниоткуда», — старается вразумить себя она.       — Помощь — ты, — улыбнётся в голове дитя.        — Где ты? — опомнится и подумает Пророчица.       — С тобой, — увильнёт от ответа Камень.        И краткий разговор снова растает в тишине.        — Я хочу, чтобы он упокоился, — вдруг заговорит ралаим. — Я давно хочу этого. Но пока — не могу. Он нужен мне, а я нужен ему. Как раньше. Но теперь — не насовсем. Только пока жив Отец.       Пророчица убеждается — она не ошиблась. Но понимает и другое — Камень перестанет быть нужен палачу, как только тот закончит своё дело. Куда поднятый покойник подевал проклятую драгоценность — знает лишь ралаим. И не скажет, ни за что не скажет, опасаясь за своего брата. За него, за себя и за своё дело.        — Отец должен умереть, — приходит к единственному выводу Пророчица.        — Ступай, — вздохнёт хозяин Камня, опустив ладони на плечи мертвого. — И возвращайся, когда тебя найдёт Ралата.        Под весом рук детская фигурка дрогнет и рассыплется, гулко загремев костьми о пол. Тени, ровно что заботливые материнские руки, унесут останки по своим местам, уложив в укромный полумрак.        — Ступай, — вторит своему хозяину Камень, заурчав у Пророчицы в голове.        И она сама не успевает понять, как переносится прочь. Ровно как это делает Ралаим. Вместо склепа перед лицом чернеет дверь из Могильника. Камень дал своей очередной жертве новые силы.       А потому она терзает себя страхом до самой полуночи. Страхом обезуметь. Часами вертится у старого растресканного зеркала, высматривая алые проблески в глазах. Но, так и не заметив их, отказывается себе верить.        Видят ведь только живые?..       Свои глаза закрыты собственной рукой.        Не возвращаться бы в треклятый Подгород, не возвращаться никогда. Хоть сейчас схватить у порога сумку и бежать прочь с обречённого острова…       — Ты же поможешь нам? — тихо и грустно звякнет о зеркало детский голос.        Пророчица отпрянет в сторону, но быстро поймёт — бежать уже некуда.       — Ты сказала, поможешь, — печалится дитя, и покойница возвращается к отражению.        Только чтобы отшатнуться снова: из-за спины выглядывает темноволосый смуглый мальчишка. Он живет только за стеклом: сколько ни вертись — не найдёшь его нигде кроме. Он худощав, одет в обноски, но постарался быть опрятным. Большими светлыми глазами блестит из-под чёрных ресниц.       — Ты Лето? — догадается Пророчица.        Малец в отражении кивнёт и зажмёт в кулаке край её рубахи. Он напуган и смотрит с такой надеждой, что хочется выть.        — Ты зачем здесь? — осторожно спросит она, шагнув влево. Непрошеный гость семенит за ней, будто боясь отстать.       — Я боюсь, — бесхитростно ответит он.        — Я тоже.       — Вместе же не так страшно, — попытается улыбнуться мальчик.        Его образ прост, он беззащитен. Беспомощен. Хватается за одежду не как хитрый беспризорник в попытке умыкнуть кошель. Брат ралаима в отчаянии. А видеть детей в отчаянии сможет не всякое сердце.        — Мы с братом тебе тоже поможем, обязательно! — заверяет Лето. — Мы все вместе сильнее! Только нас не бросай.        Он жуёт губы, подняв к ней взгляд серых глаз. На худом лице они кажутся ещё больше, хранят в себе горесть ещё глубже, чем вмещается в его слабый голос.        — Пожалуйста.       Неужели Пророчица — и правда единственное спасение двух сирот, застрявших под землей?..        Мальца ведь жалко, жалко по-настоящему. Да, он не жив, он лишь потерянная и забытая душа, попавшаяся в сети Чёрного камня.        А ещё названная помощница ралаима стала таковой не против своей воли.       Но время идёт. С востока грядёт гроза, минуты утекают в бездну, и кто знает, когда отплывёт последний корабль, чтобы отнести Пророчицу прочь и стереть данное праведной кодлой прозвище. Чтобы позволить начать в седьмой раз.       Образ Лето стоит почти недвижимо, только едва заметно поднимает и роняет плечи. Отражение устало от него, и силуэт медленно тает, оставляя только печаль и отчаяние.        Почему-то совсем просто становится представить младшего брата рядом со старшим. Пятнадцать лет назад он ведь не мог и подумать, что будет отнимать человеческие жизни. Сперва кровавая арена, дальше безликость секты… Бледный остроухий мальчик в отражении ещё не обратился убийцей. Не стал ралаимом. Он обычный сирота, носит обычное имя…       Как его звали?..       За окном слева сверкнёт молния, попав ровно по шпилю, застрявшему на Оке богов. Чертовой железке ничего не будет — Храм Солнца убедился, что средств для сохранности игрушки Грандмастера потрачено с избытком.        От раската грома дети в зеркале пугливо жмутся друг к другу и озираются, прежде чем совсем растаять.        Случилась бы с ними беда, не пытайся Орден прятать долой с глаз бедность и лишения? Тысячи сэр на пирийскую рухлядь, ноль на тыльную сторону собственной столицы.        Ступени под ногами Пророчицы проскрипят голосом убитого ею друга: «Как можешь ты из всех людей быть с ними, а не против них?». Она повторит их про себя не раз, шагая по полупустом дому, и не заметит, как за её тенью семенит вторая. Только её некому отбросить.