Милосердие

      Персей никогда не задумывался, что чувствуют жители Полиса, когда браслеты отключают их эмоции. Как это происходит? Почему они раз — и остывают, вмиг растеряв всю ярость? Почему они не борются, не сопротивляются этому жуткому влиянию? Откровенно говоря, его это никогда не интересовало. Думать о чувствах незнакомых людей значило слишком отвлекаться от настоящей цели.       Оказалось, что иногда мозг поступает точь-в-точь как браслет. Бродяга должен был кричать, лезть в драку, что угодно, только не застыть, в ужасе глядя на неподвижное тело Барда. Ему не было больно, только страшно с самого себя. Вместо горя душу чёрным осьминогом стискивала пустота.       Минуту назад, до того, как жители Полиса сцепились с Волками, Бард был жив. А сейчас лежал на сером асфальте. Крови не было, видимых повреждений тоже, словно он просто упал и потерял сознание. Но Бродяга знал, он умер, умер, умер…       Скорее на инстинктах, чем осознанно, он опустился к телу Барда. Да, чутьё не подвело — пульса не было. А это значило, что…       Бродяга проиграл. Не имело никакого значения, что будет потом, одолеют ли Волки противников, или победят их, его личный исход предрешён. Он был готов к жертвам, но не к тому, что погибнет тот, кто не просто воспитал, а тот, кто создал его, вложил в него те мыслями, которыми он теперь жил. Бард был символом того, к чему стремился Бродяга. В его идеальном мире все в каком-то смысле были Бардами — осознанно выбравшими свободу, мудрыми, любящими. Бард был мёртв. Теперь его мир не мог существовать.       Когда Тесей подавил восстание, даже обладатели медных браслетов испытали поэтому поводу больше эмоций, чем Бродяга.

***

      До того, как всё случилось, Персею не терпелось познакомиться легендарного правителя Полиса лично. Так, из любопытства посмотреть на того, кто превратил тысячи людей в рабов, заглянуть в его глаза и увидеть там горечь поражения. Он это заслужил, раз изгнал мать, и обрёк её на гибель.       Если Бродяга чего-то и хотел сейчас, так это того, чтобы его оставили в покое, но вот, сбылась его давняя мечта. Зачем-то, вместо того, чтобы оставить с другими Волками в тюрьме, его зачем-то потащили на встречу с Тесеем. Какое он мог вообще иметь значение теперь, побеждённый и сломленный?       В кабинете Тесея оказалось невероятно пусто, особенно для привыкшего к пёстрому быту Бродяге. Стол с бумагами, встроенный в стену шкаф, два кресла и… всё? Ни одной личной вещи. Бесчувственная пустота хорошо воплощала недостатки самого Полиса.       Сопровождавшие Бродягу люди удалились, впрочем, оставив наручники. Исподлобья уставившись на Тесея, не разрывая зрительный контакт, он медленно сел в одно из кресел.       — Твою мать звали Рита? — неожиданно поинтересовался Тесей. Он стоял у шкафа, вдали от Персея, как будто всё ещё опасался, что тот бросится на него, несмотря на скованные руки.       Это сбило Бродягу с толку. Он ожидал чего угодно: угроз, обвинений, манипуляций, но только не этого вопроса.       — Я… не знаю, — промямлил он.       Это было правдой. Когда мать покинула Персея, ему было всего пять лет, и он знал только то, что она «мама». Они жили в уединении, ни с кем не общаясь, так что ему просто неоткуда было узнать, как её звали.       Тесей словно ожидал этого ответа. Не говоря ни слова, он достал из шкафа фотографию, так легко, что становилось ясно — она лежала где-то на поверхности. Медленно подойдя к Персею, он положил фотографию на стол перед нею.       На Персея смотрела смеющаяся девушка с огненно-рыжими волосами. В простой одежде, с небрежно-растрёпанной косой, и всё же утончённая и даже немного надменная, она была не похожа ни на Изгоя, ни на жительницу Полиса.       Бродяга помнил её другой. Измождённой, осунувшейся, в сером от грязи костюме, с проседью в тугом хвосте. И всё же он не мог узнать мать.       — Её звали Ритой? — зачем-то переспросил он. — Откуда у вас эта фотография?       — Полезное напоминание, — холодно произнёс Тесей, присаживаясь на соседнее кресло. — Гляжу на неё каждый раз, когда готов забыть о том, как важна Полису безопасность, во всём, в каждой мелочи.       — Расскажи о ней, — выдавил из себя Бродяга.       Персей знал, что архонту нельзя доверять. Он лгал, лгал всем — Барду, Икару, жителям Полиса. Убеждал всех, что нет ничего страшного в браслетах, что они не заставляют людей страдать, что только так, освободившись от необходимости чувствовать, люди станут счастливыми. Стоило ли ждать от Тесея откровенности? И всё же слишком мало он знал о матери, так мало, что даже неправда была ценной.       — Когда мы познакомились, Рита назвалась Кассандрой. Бард рассказывал тебе о Троянской войне? Кассандра-пророчица, которой никто не верил… Её имя словно призывало отбросить все сомнения и предубеждения, положиться на неё, довериться, и я так и поступил. Мы позволили ей остаться в Полисе, мы дали ей второй шанс, а затем… Я полюбил её. Мы поженились.       — Я твой сын? — равнодушно уточнил Бродяга.       Любого другого эта история бы поразила, но он принял всё спокойно. Он сын своего врага? Прекрасно, ведь кровное родство ничего для него не значило. Ни Бард, ни Муза, ни волки не были ему родственниками, но были семьёй, и именно за них он был готов отдать жизнь. За них, а не за того, кого он видел впервые, но ненавидел всегда.       — Вероятно, — Тесея тоже новость о появившемся сыне не впечатляла. — Впрочем, может, и нет. Могу ли я верить, что был единственным, с кем была Рита? Ведь за моей спиной она попыталась совершить революцию в Полисе, точь-в-точь, как ты.       Бродяга вдруг расхохотался — жутко, безумно по-волчьи, едва не срываясь на вой. Он хохотал, а Тесей молча смотрел на него — без презрения или гнева, просто ожидая, пока тот успокоится.              — Сын своей матери, — с трудом сдерживая прорывающийся смех, наконец проговорил он. — Представляю, как же ты перепугался, увидев меня. Будто тебя навестил призрак, да? Ты так хотел уничтожить мою мать, но она вернулась во мне, чтобы сокрушить тебя! Может быть, бунт того и стоил, только чтобы ты почувствовал это…       — Я спас Риту, — перебил Персея Тесей. — Когда всё закончилось, её хотели убить. Бард предложил сделать это сам. Что, неужели теперь будешь ненавидеть его? А я… Я не смог её убить.       — Потому что любил? — во рту внезапно пересохло, и голос прозвучал слишком хрипло.       — Может, и так. А может, просто не сумел, — пожал плечами Тесей. — Если кто и должен был казнить её, так я, а я… Я убивал, но лишь в бою. Я был не способен убить ту, кого знал, кто был мне дорог, сам. И потому я сделал единственное, что мог — вывел из Полиса. О дальнейшей её судьбе я узнал лишь от тебя.       Правитель замолк. Фальшиво замолк, словно показывая свою ненастоящую скорбь по Рите, и давая Персею время, чтобы переварить информацию. Это дало неожиданный результат — впервые после смерти Барда Бродяга сумел что-то почувствовать. Раздражение. Злобу. Ярость.       — Что теперь? Для чего ты рассказал мне эту историю? Чтобы я что? За минуту полюбил тебя и Полис? — каждую фразу он словно выплёвывал, со всё возрастающим презрением глядя на Тесея.       Спокойствию архонта можно было позавидовать. Тот словно ждал такой реакции.       — Мне казалось, ты должен был об этом узнать. Может, я ошибался, не скрою. В любом случае, теперь ты понимаешь, почему я не хочу твоей гибели. Если когда-то я пожалел Риту, то казнить тебя сейчас было бы несправедливо.       — Ты знаешь, я не прекращу сопротивление.       — Кто знает. У меня есть два варианта для тебя. Вариант первый: на тебя будет надет браслет. Медный. Блокирующий любую агрессию, и склоняющий к повиновению власти.       — Издеваешься? — холодно осведомился Бродяга. — Я никогда не надену на руку эту проклятую полоску!       — Хорошо. Есть и другой вариант. Я отпущу тебя. Тебе не позволят уйти из Полиса, ты останешься здесь, под присмотром, камерами и слежкой, но в целом — ты будешь свободным.       Это была какая-то дурная шутка. То, о чём Персей и мечтать не мог, подносилось ему на блюдечке, но должен же был быть какой-то подвох, иначе Тесей не предложил бы это.       — Сейчас, полагаю, ты находишься в шоковом состоянии, — продолжил Тесей. — Скоро или нет, но ты почувствуешь скорбь, вину, боль за всё, что произошло, и браслет будет единственным возможным лекарством. Более того, твоим волкам я выбора не предоставлю, браслеты подавят в них желание бунтовать. Браслет даст тебе возможность разделить с ними судьбу. Без него… не думаю, что тебе будет легко видеть их.       — Ты сам признаёшь, что браслеты сделают их хуже, — сквозь зубы процедил Бродяга. — Что они извращают всю суть, превращают человека в жалкое подобие живого существа…              — Из-за таких как ты и твоя мать необходимость в браслетах появилась в принципе, — голос Тесея на какой-то миг дрогнул, но он так быстро справился с собой, что это могло показаться случайностью. — Из-за тех, чья злость настолько разрушительна, что может обрушить небо. Люди просто не способны существовать без браслетов и не убивать друг друга.       — Архонту не положен браслет. Но... ты бы хотел его надеть? — не удержался Персей.       Терпение Тесея иссякло. Он резко встал, так, что кресло отъехало от него на полметра.       — Довольно пустой болтовни, — отрезал правитель. Я и так позволил тебе выбирать. Решай, и покончим с этим.       Это сказало Персею всё. Не убеди Тесей себя в том, что он незаменим и лишь он один способен удержать Полис от падения, на его руке бы давно красовалась медная полоска. Полоска забвения, способная унять любую душевную боль.       Готов ли был Бродяга встретиться с осознанием, что именно по его вине погиб Бард? Что волки пленены и сломаны из-за его идей? Что он больше ничего, ничего не сможет сделать?       — Я решил, — произнёс он.