Chapter 18

      Её ноги подкосились, как только за ним закрылась дверь. Она прижимала конверт к груди, выплескивая свою боль сквозь слезы. Сквозь крики, пока задыхалась от рыданий.              Он ушел.              Оставил ее одну.              Ее всегда оставляли, но в этот раз это ощущалось намного больнее, чем она могла себе представить.              Гермиона почувствовала, как защитные заклинания прекратили вибрировать, сообщая девушке, что мужчина покинул ее территорию. Подтверждая, что не ждет ее внизу. Подтверждая тот факт, что ее вновь бросил человек, которому она доверяла.              Он открылся ей. Говорил о своей любви, о том, как медленно, неосознанно влюбился в нее.              Но Грейнджер не могла не попытаться защититься. Это все, что она знает.              Есть только одна причина, почему ей пришлось покончить с этим. Ведьма никогда не позволит себе оказаться в такой ситуации, в которой была с Роном.              — Я люблю тебя, Гермиона, ты знаешь это. Пойдем в спальню, я скучал по тебе.              Он был пьян и все тянулся к молнии на ее джинсах.              — Я даже позволю тебе кончить сегодня, — прошептал он, целуя ее в шею. Она улыбнулась, зная, что делает его счастливым.              Вот о чем была любовь. Делать своего партнера счастливым.              Она испытала любовь, и это было не то, чего она ожидала. Это было заключение, заставляющее двух людей быть вместе и не позволяющее им уйти.              Она не могла снова оказаться в такой ситуации. Она должна сама сделать выбор, но сейчас дело было не только в ней. Но и в Аделине. Ведьма не могла сейчас рисковать своей дочерью.              Гермиона знала, что Драко совсем не похож на Рона. Знала, что он никогда намеренно не причинит ей боль.              Но, как Малфой и сказал… она была напугана.              Девушка думала, что Рон идеален. Что он будет заботиться о ней и любить ее, как всегда и говорил. Грейнджер знала, что Малфой другой, но все равно оставался страх перед неизвестностью. Открыться ему и надеяться, что Драко позаботится о ней так, как и она о нем: так, как ей нужно.              Что Малфой не сотрет ее уже и так разбитое сердце в прах.              Грейнджер закрыла лицо руками, подтянув колени к груди, и села на пол посреди комнаты. Вскоре она почувствовала, как пара рук обвилась вокруг ее тела, прижимая к своей груди.              — Прости… — прошептал Драко ей в макушку. Она не заметила, как вновь заклинания завибрировали.              Девушка заплакала еще сильнее, когда поняла, что Малфой вернулся к ней и все время обнимал, не отпуская, пока она прижималась в ответ.              — Я не должен был уходить… после всего, что ты мне рассказала. Прости меня, Грейнджер.              Она плакала навзрыд. Почему-то теперь, когда он вернулся, стало еще больнее.              — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если не со мной, — продолжил он. — Ты заслуживаешь всего и даже больше. Ты заслуживаешь всего, что может предложить жизнь, и я не хочу, чтобы ты закрывала свое сердце от возможности обрести счастливое будущее.              Он отчаянно поцеловал ее в макушку, и девушка повернулась, обвивая руками его торс, пока он обнимал ее. Гермиона чувствовала себя такой маленькой, такой крошечной. Драко полностью ее укрывал, и ведьма ощущала себя в еще большей безопасности, чем когда-либо.              — Тебе нужно прочитать письмо, Грейнджер.              — Я н-не м-могу.              — Можешь, — он притянул ее еще ближе, конверт по-прежнему был прижат к ее груди. — Ты должна увидеть, что именно он написал. Должна увидеть, насколько бессердечно он звучит. Это не займет много времени, меньше минуты.              Его хватка ослабла, и девушка прислонилась к нему, положив письмо на колени. Она провела пальцем по краю восковой печати, думая, что это письмо стало причиной пережитого за последние пару месяцев. Этот кусок пергамента содержит заклинание, с помощью которого он активировал древнюю традицию чистокровных.              Грейнджер вытащила письмо из конверта, развернула его и взяла обеими руками, пока большой палец Драко гладил ее по руке.              

***

             

Если вы читаете это, значит меня больше нет.

      

      

Если это читает правильный человек, то я хочу, чтобы вы прочитали каждое написанное мною слово.

      

      

Я оставляю все свое имущество только одному человеку, моему наследнику. Каждый сикль, каждый предмет одежды и каждый дюйм моего имущества будет принадлежать ему.

      

      

Он получит все мое наследство.

      

      

Он возьмет мое имя.

      

      

Он пойдет по моему пути.

      

      

Он продолжит мою родословную.

      

      

‘Heredem meum ex hoc alligabo. Caro et sanguis. Manus rubra portabunt, qui juramentum meum reddet. Mors mea te vincat, donec mors tua te liberet.’

      

      

Подписано: Р. Б. Уизли

      

      

***

      

      Латинские слова замерцали золотом, сообщая, что заклинание активировалось, как только он записал слова.              — Настоящим я связываю своего наследника. Мою плоть и кровь. Пусть у тех, кто пойдет против моей воли, станут руки в крови. Пусть моя смерть свяжет тебя, пока твоя смерть не освободит.              Его голос звучал мягко и нежно, а его рука не переставала гладить ее ладонь.              — Перевод, — прошептал он. — Вот, что означает заклинание.              Услышав перевод заклинания, она только сильнее его возненавидела. Это было отвратительно — то, как он привязал их ребенка к заклинанию родословной. Она бросила письмо себе на колени, теперь держась только за конверт.              И тут девушка поняла, что внутри конверта был второй кусок пергамента. Она вытащила и почувствовала, как Драко напрягся, пока Грейнджер продолжала прислоняться к нему.              — Что…              — Еще одно письмо, — сказала она. Письмо все еще было сложено пополам. Что он еще хотел сказать? Были ли тут инструкции, чтобы завершить ритуал? Или еще один перечень правил, которому нужно будет следовать?              — Его тут не было, Грейнджер. В этом конверте было только одно письмо.              Она услышала сказанное. Поняла, что он имел в виду.              Поэтому Гермиона развернула письмо, отметив, что оно все еще было написано его почерком. То, как он ставит точки над “и” и закручивает “т”.              

***

             Если я окажусь прав, то человек, которому адресовано это письмо, должен его увидеть. Что ж, я начну правильно.              Привет, Миона.              Есть несколько вещей, которые ты должна знать, поэтому я заколдовал это письмо так, чтобы его вторая часть открылась только тебе. Надеюсь, ты его прочтешь.              Во-первых, моя смерть не будет случайностью. Пишу это за день до рейда на оборотней с группой авроров, и если мой план сработает, то я умру на поле.              Ты, наверное, не поверишь мне, но я хочу, чтобы ты знала, что я сделал это для тебя. Я люблю тебя, Гермиона, но хочу, чтобы ты помнила, что моя смерть всегда будет на твоих руках. Ты причина того, что я сделал это с собой.              Во-вторых, я связал сына со своей волей. Если ты не убьешь и этого ребенка, то через три месяца он уже будет в нашем доме. Я уверен, что ты понимаешь суть завещания, и если с ним что-то случится, то и его смерть будет на твоих руках.              Мне больше нечего тебе сказать.              Я люблю тебя, Гермиона, хоть ты никогда этого и не видела. Ты не представляешь, как сильно я хотел тебе помочь, но иногда ты меня так сильно злила. Может показаться, что я ненавижу тебя, но это не так. Я так тебя люблю, я просто хотел сделать тебя счастливой. Ты хотела семью, и я пытался дать тебе ее, но ты никогда этого не ценила. Моя любовь была слишком велика для тебя. Вот почему я решил, наконец, дать тебе свободу.              Я не жалею, что люблю тебя. Наша любовь была чем-то другим, чем-то из историй, которые ты всегда читаешь, но я хотел бы прояснить одну вещь.              Прости за то, как я обращался с тобой.              Я не думаю, что когда-либо говорил тебе это раньше. Я знаю, что причинил тебе боль, но я этого не хотел. Просто иногда я так злился, а ты была самым близким мне человеком.              Я надеюсь, ты сможешь простить меня за все, что я тебе говорил. За то, как называл. За все те разы, когда я заставлял тебя спать в комнате для гостей, а ты плакала, пока я не засыпал.              Сколько раз я слышал тебя, но всегда игнорировал.              Я показывал тебе свою любовь. Ты не хотела моей любви, и это нормально. Потому что я своими глазами видел, как я относился к тебе, пересматривая воспоминания о наших ссорах в Омуте Памяти.              Я заметил, как ты пыталась прикрыть живот, пока я кидал в тебя ботинки. Или то, как ты пыталась не вздрогнуть, когда я не разрешал тебе выходить из комнаты. Или в тот раз, когда ты попросила меня принести мороженое, которое тебе очень хотелось. Я кричал на тебя, чтобы ты сходила за ним сама, и ты больше никогда не просила меня, вместо этого покупая их сама.              Я даже понял, как однажды, когда Гарри пришел к нам, ты улыбнулась и готовила нам ужин, тайком вытирая глаза, чтобы он ничего не увидел.              Я сделал то, что должен был. Я уверен, ты поняла, что никто не замечал наши ссоры, и все это из-за меня. После того как той ночью ушел Гарри, я знал, что должен что-то сделать.              На следующий день, когда Забини был в Италии, я велел Нотту создать мне зелье. Зелье — смесь Конфундуса и Обливейта с каплей Живого мира. Это заняло какое-то время, потому что ему нужно было использовать определенное заклинание, но ему удалось его создать, и в течение недели я подливал его всем в напитки. Гарри, маме, папе, Джорджу. Даже слизеринцам. Мне хватило одного флакона.              Но именно так я показал свою любовь к тебе, разве ты не понимаешь? Если бы мне было все равно, я бы не показал тебе эту сторону себя. Ты понимаешь?              Потому что либо ты, либо никто.              И я всегда выбирал тебя, любовь всей моей жизни.              Я так тебя люблю, Гермиона, я сделал это для нас.              Рон.              ***              — На что ты смотришь? Там пусто.              Она молча отменила заклинание и передала ему письмо. Он читал молча, пока девушка сидела неподвижно, думая о том, как даже сейчас Уизли признался ей в любви. Как он все еще пытался заставить ее думать, что он делает для нее лучше.              Письмо было его последним шансом заставить ее поверить ему. Чтобы заставить снова поверить в его слова.              Чтобы заставить полюбить его.              — Я люблю тебя, Гермиона, но ты только и делаешь, что работаешь и ешь! Ты постоянно где-то пропадаешь! Ты с кем-то видишься? С другим волшебником?              — Н-ни с кем, Рон. Я ни с кем не встречалась…              — Врешь! Тебя не было дома до поздней ночи!              Она проводила время в своей тайной квартире. В единственном месте, где она могла подумать, как снова сделать Рона счастливым.              — Приготовь ужин, а потом мы пойдем в спальню.              — Хорошо, — улыбнулась она. Так будет лучше, она сможет осчастливить его.              Он не имел права этого делать. Спустя столько времени она, наконец, приняла свои чувства по поводу смерти Рона, и теперь, когда прочитала письмо, первой мыслью было, что она ошибалась.              Но она подавляла эти чувства.              Это была просто еще одна его игра.              Он даже признался, что проклял ее друзей, чтобы они все игнорировали. Смотрели в другую сторону, когда он обращался с ней так, будто она не имеет значения. И она вымещала на них свою злость — не подпускала к своей дочери. Не позволяла трогать или держать ее.              Гермиона почувствовала, как желчь подступает к горлу, когда вспомнила, как поникло лицо Гарри, когда ведьма не позволила прикоснуться к Аделине.              Она почувствовала, как слезы заволакивают глаза, когда вспомнила, как Драко кричал на Пэнси во время завтрака.              Слезы потекли по щекам, когда девушка поняла, почему они вели себя так, будто все было в порядке. Они понятия не имели, что она говорила им правду. Каждый раз они забывали свой разговор, и теперь Гермиона знает почему.              — Грейнджер…              Она была ужасным человеком и относилась к своим друзьям так же, как Рон относился к ней. Ей нужно было извиниться. Ей нужно было поговорить с ними и позволить им подержать дочь. Ей нужно было найти противоядие, чтобы исправить это.              — Грейнджер…              Она оттолкнулась от него и побежала прямо в ванну, из нее вышло все содержимое желудка. Ведьма почувствовала, как пара рук схватила ее за волосы, когда она тяжело вздохнула.              — Глубокий вдох, Грейнджер. Выпей это.              Он протянул ей стакан воды, и та выпила, прижавшись спиной к мужчине и начиная плакать.              Она так устала плакать.              — О-он проклял их.              — Я знаю.              — Он убил себя.              — Я…              — Он сделал это для меня.              — Грейнджер…              Девушка могла видеть, как слова вспыхивают перед ее глазами. Его почерк, когда он рассказал ей, как именно ему удалось сохранить все в тайне. Что его смерть на ее руках. Что он ее любит, и все делал ради нее.              Его извинения ранили больше, чем она могла представить. Первый раз, когда Рон извинился и написал это на листе пергамента. Грейнджер почувствовала, как разрывалось сердце, когда вспомнила, как сильно он сожалел о том, как с ней поступал. Она не знала, что будет так больно получить извинения от человека, от которого хотела этого больше всего.              — Гермиона! Иди сюда!              Она побежала на кухню и снова обнаружила Рона пьяным. Его рот и шея были покрыты следами помады, но она привычно проигнорировала их.              — Рон, давай уложим тебя спать…              — Ты мне противна, ты знаешь это? Я не могу даже смотреть на тебя. Единственная причина, по которой я трахаю тебя, это чтобы ты родила мне сына!              Она вытерла слезы, помогая добраться Рону до спальни. Она знала, что он чувствует, жених всегда ей об этом напоминал, но девушка не могла вспомнить, почему с ней все в порядке, когда он так с ней обращается. Грейнджер просто знала, что нужно сделать его счастливым, и если Рон хочет быть с другими ведьмами, то кто она такая, чтобы остановить его?              — Ты бесполезна. Единственное, на что ты годишься, родить ребенка, но даже в этом случае ты просто его убиваешь. Может быть, если бы ты умерла на войне, то узнала бы, что чувствует мой сын. Ты уже убила троих из них, сколько еще, Гермиона?              — Прости меня, — задыхалась Гермиона, пытаясь скрыть свою боль.              Она вытирала слезы, но это было бесполезно. Они безостановочно катились по щекам. Грейнджер дрожала в руках мужчины, уткнувшись лицом ему в грудь.              Теперь все обрело смысл. Она, наконец, поняла, почему последние шесть лет была такой одинокой.              — Драко, он не п-проклял тебя. И-и поэтому ты сразу понял, что что-то не так. Никто не заметил, они были под чарами, но ты… сразу…              Мужчина вытирал ее слезы, молча слушая. Гермиона что-то бормотала себе под нос.              — Покончил с собой… извинился… смесь заклинания и зелья… ради меня…              Он терпеливо ждал, пока ее истерика закончится. Ни один из них не знал, как долго оба так просидели, пока палочка Гермионы не начала вибрировать.              Ведьма тут же пришла в себя.              — Аделина, — девушка вскочила на ноги и выбежала из комнаты, направляясь в детскую. Она даже не обернулась, чтобы посмотреть, следует ли за ней Драко. Все, что имело значение, это ее сработавшая палочка, предупреждающая, что Аделина проснулась.              Ведьма осторожно взяла ее на руки и прижала, поцеловав в лоб. Драко подошел и встал рядом, наблюдая, как она нежно укладывает Аделину.              Через несколько минут девочка уснула, и Гермиона вернула ее в кроватку, прежде чем сесть на пол. Она прислонилась к стене, глядя на картину, которую нарисовал Скорпиус.              Она почувствовала, как глаза снова начало жечь, но не позволила слезам выйти наружу. Малфой сел рядом, и Гермиона положила голову ему на плечо, глубоко вздохнув, пытаясь все обдумать.              — Грейнджер?              — Да? — прошептала она в ответ.              — Я должен это письмо предоставить в качестве доказательств, но не буду. Мы можем все сделать сами и не рассказывать об этом другим, если хочешь.              Гермиона вздохнула, понимая, на какой риск он идет ради нее. Он всегда делал для нее так много.              Потому что любит ее.              — Нам нужно вернуть галлеоны в его хранилище, потом провести обряд. И как только мы сделаем это, создадим противоядие для остальных.              — Всего три шага. Мы справимся с этим.              — И все закончится. Никаких писем, проклятий и боли.              — Это больно, — ахнула Гермиона, смотря на Рона с пола, чувствуя, как он прожигает ее взглядом.              — Это то, в чем ты хороша, продолжай! — отрезал он.              Она продолжала собирать стекло, чувствуя, как осколки пронзают кожу. Он швырнул стакан в стену рядом с ней, когда девушка спросила, может ли она переночевать у Гарри.              Он, как обычно, был пьян, но сегодня казался еще более злым. Она должна была понять и просто сначала выслушать его, когда Рон сказал «нет», вместо того, чтобы пытаться его переубедить.              Гермиона вздрогнула, почувствовав, как еще один кусок стекла вонзился ей в кожу, но не остановилась. Он не позволял ей двигаться, пока ведьма не уберет весь беспорядок, который «она» устроила.              Он поднял ее, как только та закончила, и прижал к стене.              — Ну и? — зарычал Рон, его дыхание обжигало. Она чувствовала от него запах алкоголя.              — Я дефектная, — прошептала она, пытаясь смотреть куда угодно, но только не на него. — Я все делаю неправильно и никогда не делаю тебя счастливым.              — И что ты сделаешь?              — Сегодня вечером я проведу на коленях много времени. Я постараюсь сделать тебя счастливым, — улыбнулась она, понимая, что хоть что-то может сделать правильно.              Она вытолкнула воспоминания из головы, прислушиваясь к тишине в комнате. Все, что она могла слышать, это их дыхание. Все, что она могла чувствовать, это грудь Драко, которая вздымалась и опускалась с каждым вдохом и выдохом.              — Пойдем со мной. Мы можем взять кроватку с собой и поставить в твоей комнате.              Как бы Грейнджер ни хотела, она знала, что не должна этого делать. Ей нужно было провести некоторое время в одиночестве сегодня вечером. Ей нужно было о многом подумать. От чувств Драко — ее чувств — до последнего обряда. После этого девушка должна подумать о письме, о проклятии, наложенном на друзей, а затем ей нужно найти способ все исправить.              — Не сегодня.              — Тебе не следует быть одной. Я не хочу оставлять тебя.              — Я буду в порядке. Как и всегда.              Это было слишком. Все было слишком. Она не знала, что думать; что чувствовать. Ей хотелось одновременно плакать и смеяться над тем, какая она дура. Гермиона хотела разорвать письмо в клочья, но желала показать его друзьям. Хотела, чтобы ее дочь была в безопасности, завершив последний обряд, но не хотела причинять ей боль в процессе.              Поэтому Грейнджер предпочла вместо этого заснуть на плече Драко, зная, что он все разделит с ней напополам.