△ Песчаные пустоши, пустынники, благовония.

В мёртвой жаре пустыни мелькают красные лоскуты одежды. Словно средь царства, известного лишь бодро подпрыгивающим косам, в бескрайней темнице раскалённых песков пляшет мираж. Соитие дурмана и солнца — сон, бред, звон. О горячее пекло, где не спрятаться от бесчинства стихии ни старику, ни ребёнку, разве меж скорпионов, в объятии тигров, будет плясать человек? Схватившиеся за оружие изуродованные боем руки Пустынников слабеют — обмявшие лица лишаются воли, словно кто-то заставляет их верить в пришедшие, потрясающие своей природой, мысли. Им представляется, будто перед ними сам бог, и бог этот — надзиратель гигантской, запертой в вечном солнце, необъятной тюрьме, а её волосы — само же солнце. В такт несуществующим ветрам, косы бесчинствуют и бьют по локтям, а загорелые босые ноги, играющие с песком, звенят украшениями как колокола в сладостной преисподней. Пленясь вестницей иссушения и танца, ни один из опьянённых солнечным ударом людей, не может сдвинуться с места. Одна единая мысль: «Наконец-то». «Это лишь предсмертная иллюзорность. Не может быть мир мил к людям, заблудшим в пустыне». «И раз то смерть навила прекрасное безрассудство ступающих по губительной позолоте пят, то нежнее отрады перед концом и не надо». И до того момента, пока умерщвляющий исповедальным покоем, мираж, или может, воистину сам дух, вышедший из тела какой-то несчастной, когда-то без ответа влюблённой в виселицу красного солнца, не перестал танцевать, а её алые глаза не распахнулись, чтобы весело обжечь наёмников сильнее змеиного яда, никто так и не понял, что пески явили перед ними простую шаманку. — Хороший сегодня денёк. Не так солнечно, как обычно! — ещё спиной стоя к обомлевшим бойцам из Пустынникам, таинственная незнакомка, ребячески улыбнувшись, беззаботно обращается к небу. Заканчивая последнее движение изящного, роскошного танца, она, словно тигр, притаившийся в лианах у водопоя, движется юрко и грациозно; словно полоз, что охотился за бликами средь дороги, вечный житель пустыни лоснится худым загоревшим телом провёдшей года под солнцем, чудачки-блондинки. Рассекая пустой воздух фигурной талией, очерченной красной одеждой, та, как узкая горловина вазы, с бедра описывает пол круга вокруг своего силуэта, и пуще звенит. Яркий блеск ножных украшений. Гостья, явившаяся неведомо откуда, предстаёт встреченным людям, проповедником с дружелюбной, игривой улыбкой Шивы: кроме небольшого рюкзака, купленного у мастера-самодела где-то на рынке, у чада пустынных несчастий не было ничего. Прекрасно понимая, что творится в голове у наёмников, девушка останавливается, чтобы подождать пока разум её новых «друзей» очиститься. Не идти же к наёмникам, которые сейчас «не в себе». Широко улыбнувшись, итак, Нану - а именно так звали нашу песчаную катастрофу, наконец, остановилась. Последний раз мелодично звякнули мелкие тысячи колокольчиков, расположенные на золоте украшенных голеней. — Надо же. А я ведь даже без благовоний, — задумчиво, но всё так же лучисто говорит та, что полностью сбила ход мыслей Пустынников. Солнечный удар? Видимо, всё-таки да. Они совсем медленно приходят в себя, обычно ребятки быстрее справляются. Ну, в любом случае, помогать им вручную, девушка пока что не рискнёт: ребята сильные, да ещё и в каматозе ещё, а она не обезьяна, чтобы перед пастью крокодила скакать. Кто же на Пустынника в пустыне пойдёт? — Что ты с ними сделала? — резко, как копьё, воткнувшееся в плоть со спины, раздалось из спины Нану. Она не успевает даже заметить присутствие человека — копьё... уже настоящее, с до остра наточенным лезвием, стремглав застывает уже прямо у горла. Ну, что ж… Пустынников бояться — за стену Самиэль не ходить, да и это — именно то, о чём Ришболанд и говорила. Даже подходить не пришлось! Девушка только добродушно смеётся. — Воу, — с секундным изумлением раздаётся голос Нану. — Так-так, погоди-погоди, а с чего ты взял, что это я? Нет, я, конечно, не люблю читать нотации, но нападать на своих же в пустыне, когда у вас и у самих запасы кончаются, это как-то не очень! Скажи?... — Тц, — недоверчиво раздалось сзади. — Все так говорят. А что, если я скажу, что ты воспользовалась моментом, пока я отлучился за водой, а остальная часть группы осталась без провизии и вышла из строя? Что, если я скажу, что ты вообще, не из наших? Переоделась, как и все, кто хотел отомстить, — грубый Пустынник был настроен решительно. О, а вот тут Нану... не совсем согласна — совсем дружелюбным солнцем поблёскивают красные глаза шамана. Почти что голой, не считая уже ненового бинта на ладони, рукой, она аккуратно убирает от своей шеи лезвие. Прочистив горло, Ришболанд, названная так матрами за скорость побега от правосудия, спокойно озвучивает свои мысли: — Ну… Твои ребята живы и здоровы, а симптомы, которые мы с тобой видим напоминают обычное последствие переутомления, вместе с солнечным ударом. Мы ведь прямо на солнцепёке сейчас, — радушно повествует она. — ... Давай-ка я объясню — в рюкзаке у меня еда, вода и трава всякая на продажу, можешь обыскать. Телосложения я не самого крепкого... ну, как видишь, — та тихонько смеётся как солнце в глазах девушки. — Ну, и даже будь у меня чуть больше ресурсов для сражения или шприц со снотворным, странно было бы исключать вероятность того, что когда я убегу, за мной не пустится в след погоня. Пустынники работают сообща — племенные задатки, разве не так? Ну и... Хм-м... Дай-ка подумать. Достаточно неторопливо объяснив, то думала по поводу ситуации, Нану ненадолго задумалась. Пустынник было хочет прервать девушку, которая, кажется, вообще не поняла, что ей угрожают или имела слишком много смелого безрассудства, но шаманка совершенно беззлобно опередила его, и скорее всего, старалась сделать именно так. — Давай поступим вот как: ты свяжешь мне руки, и попробуешь привести своих ребяток в сознание, — чуть молчит, и... — Хорошее копьё, кстати! Острое! Такая невозмутимость в ситуации, когда ты на волоске от смерти, разрисовывает лицо наёмнику кривым удивлением, очень, очень знатно. Со временем большего осознания, он медленно разжимает хватку и наконец говорит. Эта девчонка забрала у него всю инициативу, хотя на крючок попался он он, а она! Она! Вот потеха... — Да ты совсем оторванная, — с неуверенным смешком выдал Пустынник. Стал быстро копаться в вещах, одной рукой с силой удерживая гостью пустынного лагеря за плечо. Вытаскивая из кармана жгут, парень, лет двадцати двух оборачивает его вокруг худых, загорелых запястий, охотно поддавшихся ему на абсолютно добровольной основе. Сводя их между собой, наёмник чётко обездвиживает чужие пальцы верёвкой, и одним из её концов сматывает несколько из пар фаланг, воедино. Уже практически без согласия с первой мыслью о том, что перед ним убийца, парень осторожно, и даже стараясь смягчить будущее падение настолько, насколько это было возможно, давит Нану на плечо. А та совершенно без сопротивления сгибая колени, бесцеремонно падает вниз, на песок. — Вот чёрт… Ты кто вообще такая? — с новым недоумением оглядев то, как расслабленно нежданная гостья рухнула даже не с его касания, а сама, наёмник нервно рассмеялся и на всякий случай воткнул меж отведённых назад локтей, копьё. — Я? Самый обычный шаман, кочующий по пустыне... И, кстати! Хороший способ, — поощрительно заметила девушка. Она, абсолютно любительским способом легонько поёрзала в путах - той явно было интересно насколько подобный метод обездвиживания был эффективен. — Что? — выкатываются глаза наёмника, когда он в очередной раз смотрит в дружелюбный взгляд. А, дело было вот в чём. — Петля, — улыбчиво повторилась девушка, нарочно подняв голову для большего удобства своего «приятеля». Пустынник с расположенной насмешкой закатил глаза и продолжил вязать. — А ты-то уже всё знаешь, — хмыкает досмотрщик. Натянув импровизированно смотанную верёвку на шею девчонки, Пустынник, свободный конец заматывает вокруг своего запястья. — Ты мазохистка, что ли? Я тебя пока душить не собираюсь, а в твоих шуточках чёрт разберёшь — нужно ли тебе это самой или нет, — затягивает. Без силы. И проверяет на крепость, оттягивая... Правда, чёрт по этой вторженке поймёшь, что она чувствует. Нану по-доброму и задорно смеётся. Какой дружелюбный Пустынник ей попался! В прямом смысле, конечно. Вот, душить не собирается. Ну, пока. Парень, ещё некоторое время перед тем как приступить к обговорённому плану, ухмыляется своим мыслям. Ну, во всяком случае - если она дёрнется, то сама себя и подставит. Верёвка зафиксирована таким образом, что потяни, и узел закроется, а шею сдавит жгутом до удушья. В общем, явно довольный собой, Пустынник встаёт, оттряхивая от песка руки. Он снимает с себя снаряжение — обычно в рюкзаках на перевале только и была что еда, мяса и как можно больше воды. Следом сбрасывает с подтянутого торса проведшую в пустыне явно не один день, футболку. Бесстыдно бросает её на голову блондинке, чтобы той не напекло по маковке, пока он пытается понять, что с его товарищами-головорезами приключилось за время отсутствия. И отходя на пару шагов в их сторону… он потом даже возвращается, чтобы весело размусолить так и разящую потом, ткань на закрытом лице. — Надеюсь, запах приятный, — с улыбкой говорит он. — Вполне себе, — а Нану, подхватив шутку, с довольной усмешкой, несаркастично отреагировала. Похлопав горячую как солнце, пшенную макушку в знак своей невраждебности, так как сейчас она не видела ничего вообще, неназванный копейщик, спустя время прелюдий, наконец-то, уже насовсем отошёл к товарищам. В случае, если со стороны девушки последует попытка сопротивления, то ему не понадобится это видеть. — ПОДЪЁМ, — со всей своей наёмнической силы вмазав по плечу спящему напарнику, гаркнул звонкий, грубый голос… единственного соображающего тут человека. — Воу, — со смешком выдохнула Нану. Она ничего не видела, зато слышала замечательно. А слух у неё отточенный! Девушка прекрасно понимает, что творится по ту сторону сцены. Драматичненько, да уж. — АУ! — заорал тут же пришедший в сознание, белобрысый наёмник. — Ты ненормальный?! Что ты тут делаешь? И кто эта девчонка?! — Действительно, — забавляясь, солидарно подтвердила блондинка. Два оставшихся члена отряда — девушки. Поэтому их бить не стали. — Так значит ты настоящая… Я уже подумала, что это мираж, и нам твой танец померещился при смерти, — с облегчением вздыхает одна из пришедших в себя Пустынниц. Упав на песок после такого долгого ступора, та стряхнула с себя капли пота и в лице её загорелом отразилось сущее умиротворение. Потом, недолго отсидевшись после пришествия в сознание, та двинулась к связанной: несмотря на то, что петли были куда замысловатее, чем вышедшие из рук многих начинающих матросов, освободительница Нану — смуглощёкая, ловкая, с волнистыми коричневыми волосами красавица справилась с узлами куда быстрее, чем сам рукотворец. — Так значит ты из наших, — уже следующим делом, приветливо интересуется «избавительница». В отличие от собратьев, неназванная, но очень радушная девушка отнеслась к Нану с огромным доверием, и сразу начала разговор. — Да, что-то вроде того. А если эту «вашу» ещё и угостить водичкой да дать дух перевести, то она поделиться с вами разными историями: не могу же я оставить скучающих в пустыне людей без развлечений, — улыбчиво сияя на солнце, говорит Нану. — Кстати, можешь снять с меня эту штуку? Почему-то девушки акцентируют внимание на лежащей на лице гостьи футболки только после того, как она об этом напоминает, и тут же обе в один голос… — ФУУУ, АЯШ! ОНА ЖЕ ДЕВОЧКА! — как завизжат! Вторая Пустынница пока только могла глаза открывать - медленно, как черепаха, поскольку солнечный удар коснулся головы сильнее, чем мог. Но когда та недоумённо перекатила голову с песка к Нану, и увидела картину, созданную "Аяшем", то силы к ней резко вернулись от чувства неподдельной мерзости. Сама Нану, не видя в событии плохого оттенка и только наблюдательно подняла уголки губ. Признаться, ей было достаточно забавно наблюдать за тем, как иерархия Пустынников рушится по кускам как старые руины, но, в любом случае — ароматный дар с её головы сняли, и это отлично. Ита-ак... Пока у девушек начинаются разборки за честь присоединившейся к ним Нану, оставшийся в стороне крепкий орешек проводит девушку внутрь старой, но отличной палатки. Она благодарно кивает проводнику, заинтересовывая его слух звоном своих украшений и садится под навес и предварительно избавляя плечи от цветастого рюкзака. Оставляя его рядом, Нану с облегчением падает на рыхлый, раскалённый песок. Чувствовать как между волос засыпаются золотые частицы, как чешется шея от них... Блаженство… — Блаженство… — в небо тянет она. Долгожданный перевал на пути шаманки был как нельзя кстати, и видя это, Пустынники окончательно расслабляются, пропуская девушку внутрь их зоны комфорта. Давая той отдохнуть, её долгое время не беспокоят, и только когда сама блондинка зашевелилась более яро, чтобы запустить ладонь в походный рюкзак, привлекают к беседе. — Это, как тебя звать-то? — почти сразу окликивают Нану, стоило ей подать знак активности. Узнавая в тембре первый услышанный здесь голос, Нану охотно приподнимается на локтях, и конечность за конечностью перетекая вперёд словно песчаная змея, скользит безвольно задранной головой, вперёд. Возвращая тело в естественное положение, она даёт новому знакомому разглядеть яркие, экзотические черты своего лица: родинки, пушистые ресницы, несколько старых ссадин... Чуть потрепавшиеся косички. Спустя паузу, проведённую в восторженном молчании наёмника, заблудшая в песках танцовщица c неподражаемой, приветливой улыбкой, успокаивающе смотрит парню прямо в глаза. — Нану, — с довольным блеском в красных, как раскалённое солнце над землёй Аль-Ахмара, дружелюбных глазах, представилась Нану. — Кочую по пустыне, исследую руины, говорю с богами и прочими ребятами. Ничего слишком курьёзного, правда? Потом та посмеивается, обратив внимание Аяша на его бывшие подозрения о своей персоне. — Нану... значит, — под впечатлением вздергивается уголок чужих губ. — Ну, Нану, рад знакомству, и добро пожаловать. Тебе не привыкать к такой жизни, как я вижу... — Ха-ха-ха, ещё спрашиваешь, — хохочет товарищ Аяша. — Ты бы видел, что она тут творила, пока тебя не было! Плясала прямо под лучами солнца, босиком, чёрт побери! Потом грузный тюфяк молчит перед тем как воскликнуть опять: — Да я не удивлюсь, если она Силене руку в спарринге сломает! — уверенно и громко говорит он. — Это Рамиль, я — Тиана, — девушка, освободившая Нану от добровольного плена, подаёт ей бутылёк с водой, так как тот, что был у шаманки, только закончился. — Этот идиот — Аяш. Прости его, если сможешь, но если не получится, не пытайся. — А я Силена! — машет из сторонки ещё не представившаяся. Грубоватая, мужественная, несколько молчаливая, но палец в рот не клади. — И насчёт Аяша. Лучше не пробуй. Он идиот. И прощения твоего не заслуживает. Силена занималась чем-то, чем Нану пока что не видела со своего ракурса. Не пытаясь рассматривать занятие новой знакомой, она ясно улыбнулась всем представившимся и молча снова легла на горячий песок. Наконец приняв удобную позу, девушка смачивает себе веки и горло. Фух. Отлично! Значит ребятки эти слева направо: Аяш, Силена, Тиана и Рамиль — размеренно повторяет про себя Нану, примерно со второй попытки запоминая нужные ей имена. С Пустынниками она почти всегда была на «ты», если их не нанимали мудрецы из Сумеру, и даже когда спустя пару часов место новых имён в памяти займёт что-то другое, Нану отплатит своим новым друзьям щедрой компанией не только козырными, но и простой дружелюбностью. Навес над головой и немного еды — это всё что нужно неприхотливому человеку, чтобы восстановить свои силы в пустыне. Это всё, что нужно и ей. И пока шаманка возвращается к отдыху, группа наёмников, больше похожая на семью, что знала друг друга десятками лет, затевает между собой насыщенный диалог. Песчаные маленькие лисы сегодня почти не выходили на солнце — значит, грядёт песчаная буря. Стервятники тоже спешат: ищут дичь, чтобы найти беззащитную плоть до начала танца горячей воронки, и не упустить хороший обед. Но всё хорошо. Ей торопиться не нужно. Здесь песчаная буря не начнётся, коли рельеф не подходит, да и никаких задатков для шествия озорных воронок тут не было и не будет. Нану приходит в себя после долгой дороги - она шла куда больше, чем могли думать новые знакомые девушки, и потому даже такому весёлому и бодрому путнику, подобалось отдохнуть, дабы конец свой не встретить в пустыне. Энергия возвращается в худой сосуд загорелого тела Нану неспешно. Но быстрее, чем другие подкачанные Пустынники, она поэтапно оживает под знакомую крови песню пустыни. Душный ветер, крики огромных птиц вдалеке, и где-то ещё, ещё дальше, за просторами, которые можно было услышать лишь проведя в соитии с песками долгие дни, гремели телами унуты. Всё как обычно, и песчаная буря - совсем не помеха хорошему отдыху... Так, шаманка с умиротворённой улыбкой нежится на песочке и закрывает глаза. Не торопясь покидать просторы бескрайнего моря золота, огненное светило на небе плывёт на запад. Лишь через безмятежные моменты расслабления, начинает череду изнурительного покоя — вечерии, и кричащие до того стервятники, уже скоро пропадают из виду, улетая, чтобы накормить птенцов, ждущих в укромных обителях. Так, ещё какое-то время девушка просто отдыхает под покровом принявшей её палатки, с закрытыми глазами бороздя иллюзорное полотно солнечных бликов, что скользили за раскалёнными тугими веками. По смуглой коже, словно по песку, в коем полностью увязли косы, ползают маленькие, чудом приспособившиеся к пустынному пеклу, жучки. Не мало — не долго, спустя ещё время после первого обмена приветствиями с Пустынниками, Нану наконец поднимается. Наёмники, сидя неподалёку небольшой группой, уже тихо ведут какую-то бытовую беседу, замечая гостью только тогда, когда встав во весь рост, она уже бодро направляется к ним. — В картишки дуетесь? — с интересом спрашивает Нану, присаживаясь между девушками, в колонну обедающих. — У меня тоже есть с собой колода. — Карты, и на такой жаре? — с недоумением возникает Аяш. — Как ты вообще на ногах стоишь? Нану, по исказившемуся выражению лица которой было видно только «ой, подумаешь", с артистично-скованной импровизацией болтает руками. — То есть, если я тебе скажу, что у меня сейчас с собой горячий чай, то ты… ты тоже удивишься? — помолчав, та безобидно расхохоталась. — Ох, царь Дешрет… — после секундного молчания, Аяш с отступлением берёт себя за переносицу. — Ну… Интересы у каждого разные, давайте не будем друг друга осуждать. А чай у меня действительно есть, — доставая из сумки, сопутствующей девушке с момента её присоединения, флягу с водой, Нану с непривычки отдёргивает от неё руку. Ловко, по-тигриному шаманка уселась на жаркий песок, сложила ноги, и с лёгким удивлением посмотрела на соседку с правой руки. Чего? А, ей не поверили с первого раза. Силена выплёвывает изо рта воду, с полным шоком вытирая лицо. Никто не рискует сказать ни одного слова, ведь во фляге действительно... да... это горячий чай. Под выкатившиеся из орбит глаза Пустынников, Нану безобидно посмеивается и ненавязчиво переводит внимание к чудо-напитку. Цепляет короткими ногтями чуть запылившимися от песка ловкими пальцами, крышку кожаного бутылька и та, создав натяжение, поддалась умелому жесту. Туда, игриво принюхавшись, шаманка высыпает уже готовые пряности, и закрыв снова, мешает в ладонях горячую флягу. Из недр дорожного рюкзака появляется небольшая, деревянная кружка с вырезанными на ней узорами древности, и вскоре её, как сосуд для жертвоприношения, наполняет кроваво-красный напиток. — Кто будет? — с улыбкой Шивы, спросила девушка перед тем как поднять задорный, весёлый взгляд к собеседникам. Те, помявшись, переглянулись несколько раз, и хотя услугу им не навязывали, ведь Нану явно не планировала пропагандировать своё чаепитие, желание отведать плод, который свяжет душу с другими ценностями и сознаниями и наконец, освободит от мучений и плена монотонных скитаний в пустыне, стало сильнее здравого смысла. — Дерзай… — неуверенно выдал Аяш. С ним соглашается и грузный тюфяк, подминая под себя ноги. Девушки, взявшись за руки, смотрят друг на друга ещё раз. Происходит что-то, что изменит их жизнь? Робко говорят их глаза, говорят – «наконец-то». Нану же, наблюдая за реакцией своих спутников, сопровождает их, улыбаясь… Для них она уже далеко не обычная Нану. Проповедница не от мира сего, потому что сейчас очень мало кто встречает шаманов, а современные Пустынники всё дальше уходят от традиций предшественников. Ришболанж подобная роль уже очень привычна, и та с радостью поможет найти этим потерянным глазам хотя бы немного свободы. Девушка не считала, что делает что-то особенное. Приветливо хихикнув стеснительной реакции своих ранее уверенных спутников, шаманка встряхивает флягу и спокойно разливает напиток по кругу. Встряхивает — и разливает опять. В её походном рюкзаке всегда было с собой несколько чашек, ведь кто знает, с кем ей доведётся коротать время. Растягивающийся божественным, мистическим ароматом, чай дурманит невооружённое сознание, одним своим паром. В предвкушении невиданной тайны, сокрытой где-то в груди Нану, наёмники мгновенно поддаются запаху тошнотворного плена ритуального взвара. За головой шаманки медленно опускается солнце, и в тени палатки каждый лоскут кажется, оживает. Это, они, заблудшие и потерянные в устаревших ценностях своих прародителей и целях уже исчезнувших родов, и… искали? Ведь… так, Аль-Ахмар? Это ты и послал сюда эту чудаковатую Нану? Спокойно, и без перерывов, допивая жидкость до дна, Нану уже отрывает ото рта ёмкость. — И ты… от этого такая бодрая? — неуверенно хмыкнул Аяш. — Частично, — улыбается девушка. — Я провела в пустыне почти всю жизнь, поэтому частично мне помогают травы, а частично — опыт. Я в пустыне достаточно давно, поэтому мы с ней уже друзья. Аяш, делая какие-то выводы, ничего не отвечает, а девушки, хлопая глазами, только с удивлением слушают, цепляясь за руки вдумчивого Рамиля. И снова замирает молчание… Молчание, стелющееся немотою незрячих, что в вечерии стали провидцами, незримо ступает по пескам поступью мученика в раскалённых как огонь, кандалах. Жгучий воздух за спиной долгие караваны безбренного шествия осуждённых. Лишь с наступлением вечера, когда действие чая, который медленно, по маленькому глоточку, испивали непривыкшие к пряному вкусу наёмники, начинается разговор. Нану даёт своим спутникам возможность привыкнуть к новому состоянию, медленно обволакивающему теплом кровь, и наблюдая как зрачки её товарищей расширяются, а позы становятся куда более раскованными, с улыбкой поджигает небольшой сбор трав для воскуривания с помощью пиро. Дымок тихо взвивается вверх, медленно начиная шелестеть дурно пахнущей листвой. Нану, одним глазком-то поглядывая на состояние всех своих новых знакомых незаметно для них, по-прежнему весело перекидает из руки в руку спелые яблоки, найденные у Пустынников, и подбирая всё новые и новые плоды, справляется с развлечением наёмников куда лучше, чем утомившая от частоты схваток, алебарда. Идёт время, и в обречённости эфемерного кислорода, всё горят ободрённая неведомой силой, кожа и глаза искусницы. Игра яблок становилась медленно похожей на калейдоскоп красных витражей… Как флейта, через чьи щели пело забытое бытиё, Нану плясала под нудные, заунывные удары ручных барабанов и плач дудки в руках Аяша и Рамиля. По нити распутывала грани меж миром прошлого и мира живого. Она легко управлялась со своим телом в тлеющих мгновениях ненатуральной реальности, ступая вместе с Пустынниками, вглубь, в брешь бытия, что открыла в пустыне, всё глубже. И когда силы, так и не покинувшие её тело, расцветают россказнями, четверо Пустынников понимают, что безвозвратно были пленены вестницей красного солнца, явившейся ниоткуда. Каждое движение её рук отличалось от последнего, и дружелюбный взгляд водил за собой от сладкой иллюзии к забытию, опьяняя наёмников новой историей - сказкой ушедших времён. Разгорались благовония. Стирались черты мира материи и осязаемых тел, и ум становился всё менее восприимчив к смыслам старого мира... Всё становилось незначимым. Незримое - зримым. В пустоши, где свой лагерь разбили наёмники, появлялось присутствие новых энергий и отделяясь от тела, душа, разделяясь на пути "Ахсаны", "Биджу" и "Вая", расплеталась из затейливых узлов и знакомилась с неведомыми звуками и новыми, необычными ощущениями в теле. Оно растворялось, плыло, в воздухе на приятном ветру... И душа Аяша, до того знающая лишь едкий смех и недоверие, и потушенный невидимым взглядов богов, пылкий нрав Силены — как Тиана, нашедшая в потусторонних песнях оставленную ей стойкость, так и грузность развязного нрава вошедшая в широкое тело Рамиля, все погрязли в вездесущих пеленаниях отпущения. Все они были не тут. Они были с ней. Меж миром смертным и миром вечным; путники, что забыли о горе и страхе... Нет времени. Нет мыслей. Нет земли и нет неба. Им открываются тайны и голоса ушедших. Нет надежды. Нет смерти и жизни, мыслей и слов. Нет праха и скованности. Нет ничего сущего, песок, словно океан, обволакивает голые пяты, щекочут, но всё это уже происходит не с этими телами, и не тут... Кровь — благословенная жидкость, тело — фигура, выросшая из косточки плода богов. Они — вознёсшиеся к высшему создания без судьб и грешений, пылинки необъятного. Они — особое звено, коснувшееся несуществующей никогда в их жизни, свободы… Они — сами дары мира, что только что которых спасла рука безграничья. А их спасение заключалось в этой резной курильнице - святой вещице с подожженными в ней травами, что усыпляя, догорает последним огнём на тёмно-зелёной листве. Дурно пахнущие ветви духовного аромата разливаются могуществом чакр в покинутых душами, трафаретах тел. Освобождая от грехов и страждущих переживаний тех, кто знал лишь скитания и безжалостность солнца, тюль прохлады медленно проникает внутрь дышащих спор, и танцует с появившимся блеском в глазах... Это влияние трав. Люди видят прозрачных сущностей, и беседуют с ними, уходя за шаги от лагеря. Они поднимаются в небо, где танцуют с птицами, ищут в песках сияющие частицы необычных энергий, раскапывая удивительные печати, что сияя, зачаровывают ласковым блеском. Не жадным. Лишь упоительным, материнским… а мать их — пустыня, и утроба земной женщины, уже не является их родителем. Теперь наёмники желают только отречься от окаймлённой повязки — единственного чествования их безвольной, неправильной жизни, лишь чтобы оставить границы узкого, извращённого множеством неважных чувств и не чистых энергий, мира. Лишь бы белыми, незапятнанными ничем призраками, пуститься к постельной отрешённости того, что они видели, они готовы были уйти из памяти единственных близких. Только, чтобы никогда не выходить из этого аморфного мира, до того сокрытого злобной реальностью, дабы лишить бездольных спокойствия и отрады непринятых рисунков судьбы и потерянных истин. Телесные сущности — самая низшая форма, и привязанные к плоти, что не могут выйти из неё, не смогут быть счастливы. И лишь те, в чьих умах дух един с ушедшими предками и песком, увидит истинные, не признанные другими законы, отречась от скверности тесного здравомыслия. Это — простой порядок вещей... Простой... Порядок. Вещей… Который сокрыт Мудрецами и Академией. Который так корыстно сокрыли от них… И вместе с ним, Пустынники, лишь туловищами покачиваясь в медитации, танцевали в просторных песках, где не было границ и земли, а одно только бескрайнее небо - дом для ушедших и пришедших сознаний. Все они говорили с Пустынниками, и пусть голоса их звучали почти воедино, и было их тысячи, и не было в них ни букв, ни смысла, наёмник внимал, с круглыми расслабленными глазами вкушая мудрость, показанную новыми существами... Когда ум постепенно начал возвращаться в покинутые владения, Пустынники, приходят в странное, отяжеляющее после долгого, бесконечного полёта за гранью, состояния уже позабытого равновесия. Чувство удушья и не нравственности ко всему, что есть в старом мире, уходят, и прошлая враждебность становится лишь простой забавой для тех несчастных, что ослепляла кривость сочей. Жара пустыни — обитель, которой неосознанно, клянётся каждый, склоняя душу в просьбах прощения, претя бывшим мечтаниям о воде и морозе. Никто из переживших сеанс «погружения», не узнаёт ни свои новые мысли, ни себя, на долгие моменты задерживаясь между прошлым и настоящим, чтобы понять, что, из приобретённого сейчас и до, где их глаза ещё были закрыты, стоит действительно взять в путь... Что... это... Такое?... Ещё находясь в состоянии бальзамации, под действием душного аромата дурманящих галлюциногенов, Пустынники, до единого задыхаются от удивительного чувства прохлады. Они дышут, умоляя воздух не заканчиваться никогда, и никакой жары и подавно уже не ощущает никто. — Я могу забрать свою повязку? — с той же свойственной ей ребячестью, спрашивает пятый обыватель пустыни, душевно поднимая глаза на Аяша. Как и прежде, её взгляд сияет. Он не смущён «путешествием», как спутники девушки. — Д-да, конечно… На, — снимая с запястья чужой опознавательный знак, парень неловко мнётся перед тем, как сделать движение. Он стащил роскошную богатую ткань с руки Нану, чтобы она не удрала без памятного предмета. В качестве шантажа; манипуляции. Но… Тело всё ещё ему незнакомо, а чувство долга, не давящими, мягкими чувствами прикоснулись к душе Аяша собственной виной за нелепость недоверия раньше. — Это… Прости, что я с тобой так грубо сегодня обошёлся. Думаю, всем нам сейчас стало гораздо лучше, чем было когда-либо, — тихо говорит парень. Наёмники, опустив глаза, едва согласованно переглядываются… Не сообщаясь ни мыслями, ни намерениями, каждый из четверых теперь знает что-то своё и отдельное. Они больше не связаны. Они больше не единый механизм, нацеленный на выживание в зыбучей пустыне и коли оружие теперь их не связывает, никто не знает даже того, останутся ли четверо семьей и завтра... — Это на тебя «путешествие» так подействовало? — с дружелюбной и интересующейся улыбкой, спокойно спрашивает Нану, когда к ней обращается новый друг. Тот глухо кивает, почти не задевая головой воздух. — Всё хорошо, я не в обиде, — без скрытности и лестных благодеяний, говорит чистый и добросердечный голос шаманки. Забирая свой окаймлённый платок, она крепко повязывает его над лодыжкой. Стягивающая ткань напоминает, что пора бы собираться к отходу, но выкраивая пару минут, Нану всё же позволяет себе упасть спиной на песок и расслабиться. Последние полтора часа она уже не занималась ничем, что могло забрать у неё силы, но разве же не хорошо отдохнуть перед новой дорогой и вот так, славно потянуться на тёплой мягкой земле?... — Мы все равны. И особенно под солнцем пустыни, — а таинственные, но незамысловатые слова имеют простое значение. — Это совсем необязательно говорить словами. Чувства скажут за тебя куда больше, ведь никуда уж от того не уйдёшь — после распространения запретного знания племён и групп стало много, и физически мы все разделившись, сердцами же сблизившись как никогда раньше. Аяш тихо угукнул, неотёсанно глядя на рассеянного Рамиля, которому труднее всего дался выход из "путешествия", что, как понял Пустынник, было совсем не таким радостным, как могло... А ведь, чёрт, это правда. Вернуться было бы ценно. Соединяющая круг наёмников между двумя молчащими девушками, Нану мерно поднимается на ноги и стряхивает с коленей песчаную сыпь. — К заходу солнца я должна быть у гробницы Царя Дешрета, — ярко улыбается та, нарочно давая некорректную информацию о будущих планах, но это было не суть важно. — Если честно, каждый раз возвращаясь в Пустыню, мне кажется, что я понимаю даже самый старый песок в её окрестностях. Это особенное место, — не придавая глубоким словам соответствующего смысла, Нану непредвзято улыбается. — Приятно было с вами пообщаться, ребятки. Иногда я думаю, что все, кто вступает в Пустынники, с того момента ходят по одной огромному лабиринту, так что кто знает, может быть, мы и встретимся! Насколько это было убедительно? С весёлым интересом спрашивает про себя Нану. Во всяком случае, ей было бы очень жаль вмешиваться в ход воспоминаний этих бродяг, используя какой-либо фокус со своим маятником. Даже если рано или поздно именно они станут теми, кто раскроет её карты перед матрами или другими, отринув чувства, она ещё дальше отдалиться от своих целей. И раз уж ей не в первой придумывать способы для выживания, один из редких компромиссов, не станет ошибкой. По крайней мере, так будет до тех пор, пока ты сам не увидишь деяние под другим ракурсом. Закидывая на плечи свой маленький, затягивающийся крепкими полосами верёвок, рюкзак, Нану, в последний момент, уже надев обувь, вспоминает, что в нём лежит нечто, доступное её новым друзьям. Сбросив с одного плеча лямку, девушка без спешки достаёт оттуда красивый, позолоченный мешочек. — Подставь ладошку, — сперва обращаясь к Силене, просит блондинка. Силена, с непониманием глядя прямо в глаза Нану, что стала собираться к отходу, скорее несмело протягивает руку вперёд. Из странного, но абсолютно чарующего мешочка красного цвета высыпается пара недавно сорванных вручную бутонов каких-то цветов и засохшие катышки пряностей. Небольшого количества для новичка хватит — на глаз определила шаманка. Потом, когда Аяш начал вяло подшучивая, тыкать Нану в коленки, та согласилась оставить по небольшому количеству и другим. Никому не будет лишним разобраться в своей голове и душе - она замечательно могла осознать то, какую надобность теперь испытывали в подобном её новые знакомые. Пустынным обитателям, чаще всего, нужна дополнительная мотивация, чтобы продолжать двигаться, а раз уж у неё есть лишние травы, то шаманка была рада предложить её встреченным в пустоши, бедолагам. Оружие и дело наёмников для них уже давно стало противно, а если так пойдёт и дальше, то рано или поздно, даже встать на ноги будет задачей. Нану бегло рассуждает про себя о том, что выяснила за сегодня, и вдоволь набегавшись от Аяша, подлезла у него под рукой, когда тот пытался поймать её, говоря, чтобы отсыпала ему ещё несколько грамм. Ловя за талию чуть пошатнувшегося от такой активности после «пришествия», Пустынника, она ловко помогает парню поймать равновесие. Игра их заканчивается под весёлый смех обоих. — Заваривать с горячей водой, — в молчании некогда полных жизни скитальцев, коротко пояснила блондинка. — С холодной, конечно, тоже можно, но тогда в пустыне прохладнее вам, как стало сейчас, не будет! Убрав глубоко внутрь пакетик и снова закинув на плечи рюкзак, Нану уже была готова к отходу. Она быстро размотала и перемотала бинты сперва на левой, а потом на правой руках, самостоятельно укрытых от локтя и до пальцев, позвенела украшениями. Мелкие золотые колокольчики, прекрасно сочетающиеся с пёстрой пустынной одеждой, с тонким и мелодичным, но холодным и удушающим звоном, они надолго запомнятся наёмникам. Итак, отдав честь юрким взмахом загорелой ладони, Нану шмыгнула из палатки Пустынников. Уже по пути весело отвечая на журящие слова прощания вновь оживающих путников, девушка уходит по знакомому ей одной пути. — Берегите себя! — раздаётся звонкий голос их новой приятельницы, эхом долетающий до палатки, и этот звук остаётся последним их соприкосновением в первую и, кто знает, может быть, последнюю встречу. Ребёнка бренных владений по эту сторону Самиэль видно по взгляду и она видит их боль - по размеру зрачков, по позе каждого во время путешествия, но ей ненависть к копью и пустыне, незнакома и не была. Каймлённый платок, отданный шаманке одним, действительно, растившим Нану Пустынником, когда она сбежала из Вимары в Караван-рибат, пусть всегда и скажет за неё много необходимого, но, как говорится, в пустыне и тигр может стать добычей. Свой путь Нану держит в Аару. За её спиной рюкзак с благовониями. А сама она, по-прежнему — Ришболанд. «А ведь хорошо, что мы с этими ребятками встретились как друзья» — про себя думает девушка, в одиночестве ступая в песчаную даль, океанами безмолвия разливающуюся под ногами. И светит солнце, стоящее у горизонта. И призрачная прохлада ласкает глаза. Тело, привыкшее к крошкам песка на груди, ступает к пристанищу. Тугие косы, запутавшиеся в тёплой пыли, нескоро разовьёт ветер. Уходя всё дальше в пустыню, девушка уж более не внимает бродящим перекати-поле. Песок ей гораздо привычнее тропиков, а солнце приятнее воды и немой и глухой пустыне, как и Нану, не нужна благодарность, и казалось, лучше, чем бескрайние волны тягостной вечности, её - вечную жительницу царства Дешрета, не понимает никто. Верные спутники издавно не нуждались в разговорах, узнавая друг друга по звуку шагов, и несмотря на то, что Нану была человеком, а песок — безмолвной стихией, пустыня благоволила той, кто закопался в песок с головой не от отчаяния. Так проходит ещё долгое время странствия. Убедившись, что за ней нет погони, Ришболанд останавливается и широко оглянувшись, звенит всем чем может. — Батюшки, это же сколько я прошла, — поднимая голову к небу, говорит одиноко стоящая в пустоши, блондинка с такими же песочными, как и всё вокруг, волосами. Когда Нану останавливается за валуном, заметённым песком и истерзанным сухим ветром, она глубоко и довольно выдыхает, позволяя себе расслабиться после долгой дороги. Вокруг нет ни людей, ни животных. Благодать!