Глава 20

      Они называли это «мансардой победителей». Кас фыркнул, проворачивая в руках стрит. Понтовое название резало слух. Он чувствовал больше побед в занюханных барчиках, состряпанных из ржавых арматур и прогнивших досок. Там азарт был прямо в легком треморе рук перед вскрытием карт. В таких местечках играли на последнее, и победитель, забиравший со стола последнюю пару талонов, действительно рисковал всем.              У этих от победителей было только название. Они вертели карты бесстрастно, зная, что в любой момент могут поменять правила игры, и в этом не было никакого секса. Скучная убогая поебота.              Касьян бросил на стол быстро собравшуюся комбинацию, пока чья-то притащенная, наверное, за особые заслуги, шавка лепетала что-то ему на ухо, пытаясь вылизать руки, выпросив себе угощение послаще. Но он брезговал.              — …я новичок — научился играть, лишь когда мой маршал сказал, что возьмет меня охранником в первый. Как поощрение за верную службу, — неловко тараторил стражник, как будто пытаясь объяснить свой проигрыш, и для Каса это было, честно говоря, даже как-то унизительно. — Я знаю, что многие маршалы умеют играть в карточные игры, — добавил он, не видя никакой реакции от Касьяна, который дотянулся до красной фишки и пустил ее вертеться на столе.              — Или думают, что умеют, — скучающе ответил Кас, и, видимо, стражника закоротило, потому что он так и просидел секунды три с натянутой улыбкой, смотря на Касьяна в ожидании объяснений, прежде чем переспросить. — Ходи давай, — цокнув языком, поторопил его Кас и закатил глаза. — Сюда приходят не чтоб поиграть.              — Чтоб познакомиться с людьми, полагаю? — подхватил парень, имени которого Кас не запомнил.              — Чтоб понюхать друг у друга под хвостом, — буркнул он.              Он вспомнил уже сыгранные карты. Дай Вождь, у бедолаги собралось две пары. Максимум — сет. Не то чтобы охапка фишек, означающая несколько десятков купюр с изображением когтистых лап, что-то значила.              — И не дай Вождь тебе выиграть у какого-нибудь шишки. Хочешь благосклонности — притворяйся недалеким. — Касьян поднял взгляд на парня, который моргал и помалкивал. — Благо, это будет нетрудно, — бросил он.              Касьян снова перевел взгляд на игральный стол, слыша краем уха новую волну приветствий и прикосновений влажных нервных ладошек в отрепетированных рукопожатиях, чтобы казаться увереннее.              Это был последний вечер нахождения делегации в стране. Часть из них отправилась в третий на очередные переговоры. Дядя был прав: этот вид бизнеса подписывался на задницах девочек в ресторанах с видом на море и под звон хайболов с резьбой, поэтому сегодняшние договоры заключались под шум волн. Он бы под страхом смерти туда не поехал.              Касьян последние несколько недель почти не выходил из загородного дома, пользуясь своим вынужденным отпуском, обменянным на несколько просьб Давида. Но сегодняшний вечер был исключением: оставшихся гостей требовалось развлечь, и, судя по всему, он был здесь самой высокооплачиваемой нянькой.              Касьян чувствовал на себе взгляды, какими обычно стая обводит чужака, позволяя мышцам одеревенеть и челюстям наполниться слюной. Кас являлся протеже Марата, и это был тот самый час «икс»: его годами выдрачивали, чтобы никакая гиена не смогла завалить в каком-то овраге. Здесь с гиенами было принято играть на деньги, делая вид, что тебе страшно. Но Кас не боялся слюны, капающей на маршальские лацканы. Он больше вообще ничего не боялся, кроме как засыпать.              — Господин Ресин, вы сегодня с компанией… — послышалось отдаленное светское протягивание гласных.              Они так разговаривали все, когда выпивали. Касьяну было интересно, у него тоже выработается этот акцент? В любом случае, он был трезв. Услуга за услугу, да.              — Мы думали вас не ждать. Мне вроде как докладывали, что вы в командировке в третьем.              — Вернулся утром и не с пустыми руками! — послышался сытый самолюбованием голос. — Откопал настоящий бриллиант!..              Они обычно называли бриллиантами альта-девочек, которых выдергивали с мер преданности или других личных встреч себе в помощницы и таскали по таким сборищам, не то хвастаясь, не то немного публично унижая. Выпускницы Альты вертелись секретаршами в госучреждениях, провожая взглядом каждое свежее мясо в погонах.              «Подумай об этом. После погружения в государственные дела тебе потребуется кто-то, кто будет под рукой для мелких поручений… и снятия напряжения», — посмеиваясь, говорил Марат, кивая на одну из девочек, которая делала ему копию документов, оттопырив задницу так, что ссорийская юбка, натянувшись на ягодицах, едва не треснула по шву.              Касьян лениво поднял глаза, щурясь от закатных лучей. Он подумал, что до конца вечера ему хотелось отвоевать себе парочку часов с рук маршалов с какой-то идиотской выгравированной подписью в стиле «в честь пятидесятого юбилея» или что-то типа того. Чисто по приколу — то ли похвастаться, то ли унизить.              И война действительно была не за горами. Она смотрела на него в упор.              — Это Мария, моя новая помощница. — Маршал с фривольно расстегнутым пиджаком подтолкнул девушку в спину, представляя двум другим мужчинам, которые полусидели на креслах вокруг игральных столов. Они расплылись в улыбке.              — Неужели в северном третьем водятся такие жемчужины, мне казалось, это привилегия южного, — посмеиваясь, сказал один из маршалов и подмигнул.              Ссорюшка смотрела на него, сохраняя на лице легкую пластмассовую полуулыбку, как будто пришитую одной из иголок, которые остались на ее так и не законченной свадебной картине. Стежок за стежком. Действительно куколка.              — Мария действительно непроста. Она поможет нам в нашей миссии — сохранить историю для потомков, рассказать, чем страшен саботаж страны, которая дает тебе безопасность, — деловито продолжал Ресин, размахивая стаканом с виски. — Мария потеряла в театре родителей, — достаточно драматично поделился маршал, достойно вздохов Барановской в вечернем повторе. Нет. Достойно слез Маргариты в прайм-тайм.              — Искренние соболезнования, дорогая, — добавил кто-то со стороны, настолько же обеспокоенный, насколько можно быть обеспокоенным судьбой шлюхи, которую видишь впервые. — В столь юном возрасте такой… удар.              — Благодарю, господин, — улыбнувшись, ответила она, чуть склонив голову.              Кас почувствовал, что карты выскользнули у него из рук. Блять. Боже. Блять. Она обычно не наглела. Пряталась от чужих глаз. Пряталась в таблетках, в градусах покрепче. Съебывалась в сновидения от дневного света. Но он не спал.              Кас сжал руку в кулак под столом, чувствуя дрожь, и покосился на стакан. Он сделал всего глоток. Че там, блять?              — Прелестная, не так ли? — посмеиваясь, задал риторический вопрос маршал, поглядывая на нее. На их общую галлюцинацию.              — Осторожно, господин Ресин, а то отберут, — подмигнув, заметил мужик. Он жестом пригласил его за игральный стол, пока на заднем фоне стучал мячик рулетки.              — При всем уважении, не думаю, что это возможно, господин, — вставила слово Мора и просияла, глянув на мужчину. — В краях, где меня знакомили с картами, считается, что талисман верен своему игроку.              — О, правда? — Один из них вздернул брови, посмеиваясь. — Так вы, Мария, хорошо разбираетесь в картах?..              — Спрашиваете, умею ли я врать? Меня учили хорошие лжецы, — отрезала она, провоцируя новую порцию уморительного хохота — так обычно смеются над неуклюжими щенками, рычащими в ответ. Когда знают, что они могут раздавить собачонку подошвой.              — Я… мне нужно… — тихо выдавил из себя Касьян.              Стул пошатнулся, но, удержавшись на ножке, встал на место. Кас прошел по своему флешу, валяющемуся на полу, игнорируя заикающееся «Господин, ваша ставка…»              Он захлопнул дверь в уборную и включил холодную воду. Умыл лицо и надавил пальцами на глаза. Блять. Что он помнил последним? Это просто.              Он произнес про себя целый пустой день с трепом Марата, прослушанного со взглядом в пустоту. Еда, натянутый пиджак, запах кожаного салона, путь в сердце первого. Он не притрагивался ни к какому дерьму. Он был, блять, чист.              Кас выдохнул, снова ополоснул лицо. Ни одна веселая таблетка не могла взъебать его мозг настолько, будь там самая чистая, самая свежая хрустальная дрянь.              Он дернул рукав вверх, посмотрел на чистую кожу предплечий. Да ну. Да ну нахуй.       

***

      Несколько недель назад. Ночь вечеринки «Сердце Давида»       Частички стекла все еще торчали из кожи на костяшках пальцев. В прохладном салоне машины дыхание Касьяна жужжало в тишине. Он смотрел на мигалки цвета Ссории, которые пару раз мазнули ему по глазам. Водительская дверь хлопнула, Давид сел на переднее сидение и отбросил назад кошелек.              — Соседи позвонили страже, — сказал он так, будто не зашел в разъебанную в хлам комнату, не присел на корточки рядом с рыдающим Касьяном и молча не сжал ему шею пятерней. Как будто Кас не провыл просьбу пристрелить его. Просто пристрелить — Давид был в этом хорош. Предпочитал ТОЗы. Кас был согласен. Он когда-то спас Давиду жизнь выстрелом. Для себя он просто просил того же.              — Пришлось светануть им перед ебальниками ксивой, — буркнул Давид и раздраженно проводил взглядом имперскую стражу, которая засовывала свои аквариумы в машину с черными номерами. Челядь. — Я заберу твою тачку до утра. — Касьян услышал голос Давида так, как будто тот повернулся к нему.              Кас сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку сидения. Его кадык все еще подрагивал. А руки мазали салон кровью.              — Я и в худшем состоянии садился за руль, — выдавил Касьян из себя безразлично. Как в пустоту.              Эти угашенные вылазки из академии в тачке майора за дилерами, за королевскими ночами, за пиздюлями и нарядами с утра. Кас привык думать, что он в любом состоянии умел водить и целиться. Кас не привык думать, что он чего-то мог не пережить.              — Ну, тогда ты был просто обдолбанный. Не выглядит как то же самое, — ответил Давид.              Он, смотря в лобовое, заглушил мотор. Свет от керосиновых ламп у соседей больше не горел, и от стражской тачки остались только вмятины на гравии.              Кас открыл глаза и всмотрелся в темноту. Это не одна из тех историй, которую можно просто замять. Кровавые разводы не дали бы.              — Я влюбился в нее, — просто произнес Кас правду. Без всяких преамбул. Как бросали им жестяные тарелки с потрохами в недели испытаний. Жри. Давись. — Не знаю, как так… вышло, — сглотнув, закончил он.              Давид все не поворачивался. Просто молчал.              — В альта-девочку, прикинь? — Касьян сначала тихо засмеялся в тишине, а затем истерически захохотал. — Блять, какой позор… — иронично простонал он, стукнувшись затылком о спинку сидения.              Ему больше нечего было сказать. Здесь нечего было говорить.              — Я… не думал, что все так… хуево, — отрывисто произнес Давид.              Он знал. Точнее… догадывался. Все его подъебы, шуточки и провокации вдруг закончились чуть не задушенной девкой в квартире в центре первого. Давид спорил, через сколько Кас нагнет Мору на столе, а сейчас стол на втором этаже валялся среди осколков. Была в этом какая-то ирония.              — Я чуть не рассказал ей. Правду, — ответил Кас, пытаясь промочить иссохшее горло. — Все так… хуево.              — Блять… — едва слышно сказал Давид. Он коснулся пальцами лица, кажется, только сейчас реально въехав. — Первое правило, чувак, — простонал он.              — Сука, я знаю, — огрызнулсся Кас, и эти колючки слишком смахивали на оправдание. — Но… я и не подпускал ее близко. Не показывал слабых мест. Не давал себе навредить.              Пиздеж. Он впустил ее в себя практически по приколу. Слушал, как она повторяла записи из методичек, слушал ее босые шаги по дому… и потом почти свихнулся из-за желания услышать их вживую. Завел свою личную игру, выпив до дна азарт. Ей вообще ничего не понадобилось знать о нем, чтобы уничтожить. Какой из него профи. Он вообще никуда не годился.              — Я должен был понять. Я уже чувствовал что-то похожее. Когда слазил, — сказал Касьян, смотря вперед на темную дорогу. Давид фыркнул. — Это реально на дурь похоже, — нахмурившись, заметил он, вспоминая симптомы как вчера. Нет. Как завтра. Когда его отпустит. — Тебе кажется, что ты шаришь. В курсе про все эти… признаки, — сказал Касьян и уничижительно хмыкнул, вспоминая, как подмечал эти признаки за ней. За собой забыл. — Это по приколу просто, это точно не с тобой. А потом не хочешь завязывать, — говорил он с ощутимыми паузами между предложений. — А потом угрожаешь врачам в больнице стволом, чтоб они отдали тебе антибиотики, потому что она болеет, — Касьян добавил это, как от гноя избавился, и эффект был соответствующим.              Давид медленно повернулся к нему, на секунду приоткрыв рот прежде, чем смекнул. Я же говорю, чувак, настолько хуево.              — Вождь, это… это был ты, — покачав головой, сказал Давид. Он протер глаза, а потом сжал руль, все еще осознавая. — Почему ты не рассказал?              — Что бы ты сделал? — фыркнув, спросил Кас. — Сказал бы, что меня ждет военный трибунал? Или что я слабак? Предатель? Я в курсе, — ощетинился он, ожидая чего-то подобного.              Давид просто вздохнул, глянув в окно. Стекло отражало его нахмуренные брови, но Кас не смотрел в ту сторону. Он смотрел вперед и ни черта не видел.              — Сказал бы, что ты просто человек, — наконец-то ответил Давид. — Первое правило появилось не просто так, чел. Ты не первый. Возможно, первый, кого оставили после этого в живых, но… все еще просто человек.              Кас понял, что был полностью напряжен, только когда мышцы плеч отмерли, разжались. Давид не звучал разочарованно. Шокированно — да. Но не разочарованно. А Кас привык разочаровывать, это уже стало обыденностью, и Давиду впору бы поджать губы, сказать о том, что отец в гробу перевернулся бы, услышав это. Если бы у него был гроб. Если бы его не замучили такие, как она.              — Это тоже часть наказания — оставить меня в живых, — глухо сказал Касьян и фыркнул.              Он вытер боковой частью ладони правую щеку, которую уже залило кровищей от небольшого надреза на скуле. Касьян посмотрел на себя в боковое зеркало и четко увидел то, чем являлся. Под беспонтовым маршальским прикидом.              — Я убил ее, — произнес он дрогнувшим голосом. — Оставил там внутри и просто… дал им ее убить. Оставил одну.              Вот какими были его кошмары. Никаких раскрошенных голов, никаких кишок вокруг гранат, ничего такого. В его ужасах она обычно лежала среди пыли и пепла и звала его, чтобы он пришел. И Касьян приходил в себя в холодном поту.              — Они убили бы ее все равно, Кас, — голосом, полным сожаления, сказал Давид.              Кас отвернулся, сжав челюсти до хруста, так, чтобы перестали дрожать.              — Даже если ты захотел ее. Особенно, если ты захотел ее. Не там, так дома, руками кого-то из наших. Сам знаешь.              И он знал. Сам был таким. Мелкой неопытной сошкой, которую посылали в дома неугодных, чтобы постучать в стекло, помахать свежим номером газеты: «Мы закусочная, открывшаяся за углом. Скидки ко дню Вождя!» А потом бросить брошюру на дырку в черепе, сделанную почти бесшумно.              Касьян даже не помнил, когда у него началась эта паранойя: просыпаться по ночам, вслушиваться в звук ее дыхания, когда она ночевала дома. Он ненавидел, когда она ночевала дома.              — И правильно бы сделали, м? Я должен хотеть ее смерти, — сказал Касьян, чувствуя, что хотел просто сдохнуть. — Я не знаю, как вернуться к себе, я не знаю… — простонал Кас практически маниакально, упершись лбом в бардачок.              Он чувствовал себя охотником с простреленными ребрами, оказавшимся в лесу без ружья. Среди вечной зимы.              — Тебе нельзя торчать, — повернувшись к нему, напряженно сказал Давид. — Если Марат поймет, насколько ты… влип, он…              — Че? Лишит меня того, кого я люблю? — ощетинился Касьян, а затем захохотал, стрельнув взглядом в Давида, и отсутствие ответной усмешки делало все это слишком жутким.              Кас знал, что должен быть благодарен дяде. И он был. Был. Но эта благодарность бродила в нем, подступала к горлу. Отравляла, как неприжившийся трансплантат. Он не был уверен, что трансплантат мог отравить. Она бы знала, наверное. Никуда не девалась даже в мелочах.              — Ты знаешь, он… хотел уберечь тебя от трибунала, — сбивчиво ответил Давид. — Он ставил на тебя. Таковы правила.              Марат ставил на него. Касьян был невзрачной лошадкой с золотыми подковами, которую сунули в самое колючее стойло, чтобы он выжил. Забавно, но, кажется, ему хватило кубика сахара, чтобы предать всю семью. Талона на сгущенку.              — Кас, — начал Давид, — что ты принимал?              Касьян цокнул языком, вспоминая этот тон.              — Ничего такого. Ничего, что могло бы убить, — раздраженно бросил он, но друг молчал, продолжая смотреть. — Блять, Давид, если бы я хотел, я бы достал, понятно?              Они договорились, что больше никогда. Тот уговор был скреплен дрожащими руками и одной сигаретой. Бог обзавидовался бы, зная крепость таких вот клятв.              — Думаешь, она хотела бы тебе этого? Если бы была жива, — осторожно спросил его Давид, бросив взгляд.              — Если бы она была жива, ничего из этого не было бы, — грубо оборвал он.              Кас ненавидел сослагательные наклонения. Уж слишком часто он думал о том, что было бы, будь кто-то из его жизни жив. Но было еще кое-что, что ссорюшка точно «бы”, если бы…              — Сделаешь для меня кое-что?              — Ты знаешь правила. — Давид развел руками.              — Естественно, — фыркнув, ответил Кас пустым голосом. В их кругах люди не исполняли просьбы. Они заключали договоры — услуга за услугу, и никак иначе. — Извинись перед Алисой за меня. Скажи, что я… — Кас вздернул брови в попытке подобрать слова, но… плевать. — Скажи, что я не приближусь к ней больше. — Давид прыснул, качнув головой. — И еще кое-что.              Кас глянул на друга пристально, и тот нахмурился, как будто зная, о чем он попросит. Подставься ради меня. В очередной раз.              

***

      Наши дни       Они договорились. Почти заключили пакт почти о мире в прошлый раз. Она смиловалась над ним. Пожалела. Почти. Он ходил по краю крыши: три этажа вниз, никакой драмы, но если бы повезло, можно было приземлиться на подъездную дорожку к гаражу — прямо на асфальт.              Касьян затягивался косяком, чувствуя, что взяло недостаточно, чтобы перестать рассчитывать центр тяжести собственного тела. Но потом он споткнулся.              Ссорюшка недовольно поджимала губы и протягивала руку, стоя на крыше. И он велся. Всегда велся. Это стоило ему нескольких новых разорванных ран к старым ошметкам кожи на руках, когда он покатится вниз, поставив себе пару синяков. Марат ненавидел такой его внешний вид, и, кажется, какая-то часть Каса находила все новые способы оставаться таким дико неподходящим этому лощенному пиджаку только поэтому.              Его мозг умел делать ее страстной, плачущей, прощающей, но никогда такой — кивающей маршалам, улыбающейся пластмассовой улыбкой. Осознание приходило к нему рывками, такими же жалкими и неуклюжими, как тремор. Так же зарождалась ярость.              Кас открыл дверь, сжав зубы до проступивших белесых полос на коже, до натянувшихся на скулах мышц. Ссорюшка суетилась, подавая маршалам сигары, не отходя от Ресина дальше, чем на несколько метров, и вовремя улыбалась, скрепляя руки в замок.              — Касьян? — оживившись, обратился к нему Ресин так, будто они были старыми друзьями. Или как к крепкому волчонку из нового выводка, оценивая силу сжатия пасти, которая может перегрызть глотку. — Признаться, я так спешил, потому что меня не обошло желание с вами познакомиться. — Он улыбнулся, применяя к Касу то же лакомство, которым сам был сыт — лесть.              — Тогда не вижу вашей корзины в честь знакомства.              Касьян поднял на него глаза, присаживаясь за игральный стол. Теперь все места были заняты серо-голубыми пиджаками. Прибившиеся щеночки были изгнаны стоять в углах, чуть подальше безликих девок.              Ресин рассмеялся, показательно оценивая шутку.              — Нет, но… маршал Артинов презентовал мне недурственные сигары от последней поставки пилигримов. Могу поделиться. — Ресин подмигнул.              Он щелкнул пальцами, и ссорюшка подскочила, засунула лакированный подарочный кейс в его жирную руку. Кас чувствовал, как тротил нагревался в его венах от этого щелчка.              — Я думал, их путешествия несколько приостановились после событий в марте, — протянул кто-то, тоже угощаясь сигарой.              — Да… это нечто, называющее себя остальным миром, крайне обеспокоено. Не могу вспомнить время, когда оно не было обеспокоено, — хрипловато ответил Ресин. Он спустился ниже по стулу и поставил локоть так, чтобы ссорюшка нагнулась и подожгла спичкой табак. — Вы, наверное, Касьян, и не вспомните такого. — Ресин цокнул языком, играя в добродушие.              Кас усмехнулся в ответ. У Евы со змеями было не так серьезно, как у него с азартом.              — Я помню десятки способов уничтожить врагов Ссории, этих воспоминаний мне достаточно, — равнодушно сказал он.              Здесь действительно не хватало сплетенных корзин. Это были смотрины. И точно так же решалось, кто кого выебет, только прикрывались не чаепитием, а понтами.              — Да, мы… наслышаны о том, что вы не абы-какой новичок, — хмыкнув, признал Ресин, переглянувшись с несколькими мужчинами его возраста. Сев ровнее, он сделал затяжку. — Редко какие маршалы начинают свою карьеру с Зовов. Еще и таких масштабных.              — Люблю размах, — прищурившись, произнес Кас.              — Если я не ошибаюсь, в отчетах было указано, что источник информации не найден или?.. — нахмурившись, уточнил мужчина, который весь вечер цедил пятьдесят миллилитров виски, расставляя собственные фишки.              — Живым, — подняв глаза, уточнил Кас. — Не найден живым. Наверное, грипп. — Он пожал плечами в ответ на сосредоточенные на нем взгляды. — В мое последнее посещение городской больницы там висел огромезный плакат о зверствующей эпидемии.              Ему нравилась эта тишина. Она чувствовалась как хлорка, вымывающая всю спесь и расставляющая все по местам. Труп источника был забавным пугалом наверху убыточного агентства, жаль, не попало в прессу. Кас действительно любил размах.              — Кажется, вы к клятве империи относитесь крайне серьезно, маршал, — одобрительно сказал Ресин и кивнул.              — Предатели Ссории должны быть уничтожены. Все до единого.              Он чувствовал ее взгляд. Больнючий. Как укол с новокаином под кожу. Такой же противозаконный где-то. Три секунды, ссорюшка. Нельзя пялиться на маршалов.              Ему казалось, посмотри он в ответ, это будет столкновением атомных зарядов, и только руины с пепелищем после. Не выживет никто. Но в то же время не мог пошевелиться, как будто захвачен крючком за губу — треснувшей блесной, тянущей ко дну.              — Здесь мы, конечно, солидарны. Угощайтесь, мало ли, вдруг действительно последняя поставка, — хохотнув, предложил Ресин, бросая упаковку на середину стола, очевидно, не веря в эти слова.              Политические игры. Нет, скорее игрища. Вечные собрания, созданные как будто лишь для того, чтобы дорогие пиджаки не подточила моль. Посветить ебальником лишний раз и вернуться ни с чем. Марат говорил, что Касьяну нужно заслужить место за этим столом — как кусок колбасы, который вечно подтягивался выше. Допрыгни, допрыгни!              — Просто обычно новобранцы больше обеспокоены, готовясь к «мансарде победителей» — боятся упасть лицом в грязь, — хохотнув, заметил Ресин.              Чего же Касьяну стоило не расхохотаться.              — У меня хороший вестибулярный аппарат — умею балансировать, — ответил он.              Касьян чиркнул частью антикварной зажигалки, чтобы поджечь сигару. Взгляды собравшихся сосредоточились на покрывшейся патиной безделушке.              — Как ваши успехи в третьем, мистер Ресин? Кроме, конечно, находки всяких… жемчужин, — протянул Касьян, подняв глаза на ее тело. Обтянутое в серый сарафан. Блеклый. Почти школьный.              Почти. Школьный.              — Ты слишком близко к сердцу воспринимаешь некоторые вещи, сынок. Позволь некоторым иметь свои слабости, – сказал Марат, поправляя воротник перед зеркалом. – Но если такова твоя воля, мы можем это сделать. Привыкай к власти, она тебе идет.              Он хлопнул его по плечу, тут же забывая об этом разговоре, а вот Кас все никак не мог забыть.              — Ну, это, конечно, бесценная реликвия… — довольно сказал Ресин и откинулся на стуле.              Он провел ладонью по спине Моры, как по капоту новой тачки. А она не дернулась даже.              — Но большинство времени, к сожалению, я был сосредоточен на работе. — Он цокнул языком. — Пропаганда — вещь крайне тонкая, крайне… Она куда более эффективна, чем патроны и бомбы, к которым привыкли вы. — Ресин посмотрел на Касьяна. — Так что это кропотливая работа. Но я уверен, Мария поможет нам, не так ли? — уточнил он, посмотрев ей в лицо.              Она коснулась кончиками пальцев его пиджака. Такого же пиджака. Касьян даже почувствовал это прикосновение.              — Конечно, господин. Сделаю все, что в моих силах, — просияв, ответила ссорюшка.              Наверное, нужно будет попросить для мужика слева повышение, потому что если бы он не заговорил…              — Я слышал, вас назначили ответственным за некоторых гостей Ссории, пока Марат в отъезде, — сказал маршал. Он посмотрел Касу за плечо, откуда доносился слышимый гул ставок: терраса погружалась во тьму летнего вечера, добавляя градус в стаканы и беспечности в фишки. — Возможно, им будет полезно пообщаться вживую с тем, кто пережил кошмар, принесенный на нашу землю сопротивленцами?              — Они предпочитают рулетку. Видимо… карты — слишком сложно, — ответил Касьян.              Кто-то из маршалов уже встал и стал зазывать любителей отметить архитектуру поближе. Касьян мог поклясться, Ракоши с дружками минут двадцать обсуждали находящиеся здесь панорамные окна. Видимо, в мире вне стен Ссории все действительно хуево.              Касьян не отрывал взгляда от изгиба ее спины, когда она меняла пепельницу, пока другая альта-девочка ставила чистую на стол. А потом от цепочки, которая слегка показалась на шее, всего на секунду. Касьян бросил взгляд на ее руки. На них больше не было кольца.              — Простите, господин…              — Ракоши, — напомнил шизик, посмеиваясь. — И господин Дюран. Да ничего, без обид!.. — Он махнул рукой на забывчивость хозяев вечера.              — Мы знаем, что вы горевали по поводу невозможности поговорить с народом… — начал Ресин своим важным тоном.              — Но мы всецело понимаем причины — безопасность превыше всего, — повторил Ракоши фразу Марата, подняв руки вверх.              Касьян едва удержался, чтобы не закатить глаза.              — Да, конечно. Но мы организовали вам некий эксклюзив, если пожелаете, — наклонившись к нему, заговорщически сказал Ресин. — Это Мария — девушка, которая лишилась родителей под завалами театра. Мы решили, что если рассказываем историю для людей, то нужно послушать, как бы это рассказали сами люди.              — Здравствуйте, господин, — улыбнувшись, поздоровалась ссорюшка.              Ракоши так и застыл с вечно нелепо жестикулирующими руками, в этот раз с парочкой фишек между пальцев. Смотрел на нее так же, как Касьян. Как будто видел призрака.              — Что-то не так? — нервно поерзав на стуле, уточнил Ресин, мгновенно лишившись самодовольства.              — Нет-нет, я просто… — спохватился Ракоши, пару раз нелепо хохотнув, и снова начал тыкать руками в разные стороны. — Это… это потрясающая история, Мария, позвольте мне пожать вам… — но он запнулся и тут же сжал в кулак уже протянутую к ней руку. — Я прошу прощения, если это не принято. Мне известно, что женщины в Ссории крайне охраняются.              С таким же успехом, с каким самки охраняются в стаях. С возможностью разорвать, если вдруг откроет пасть.              — На каждое правило есть исключения, господин Ракоши. Правда, куколка? — по-хозяйски спросил Ресин и подтолкнул ее вперед.              — Чтобы тебе жали руку, нужно заслужить, — произнес Кас, когда она успела сделать робкий шаг к гостю. — Куколка, — процедил он это прозвище ей прямо в лицо. — Она чем-то заслужила такую щедрость?              Ему в жизни никогда не хотелось сделать кому-нибудь так больно. Все эти пацаны из академии были просто… напуганной стайкой, боящейся чужаков, теперь он понимал. Непросто строить доверие к миру, когда узнаешь, что в какой-то из порций на завтрак яд. Если вдруг не распознаешь — узнаешь первым. Эта ненависть испарилась сразу же после оскала, парочки побед, связанных леской и примитивной физикой. Этим победам никакие мансарды не требовались.              Ненависть, которая кипела у него внутри, была другой. Как ее платье. Несла мерзостью, надетой на что-то хрупкое. Еще оставшееся между ними, но теперь невидимое почти.              — О, ну у нее все впереди, — сально произнес Ресин и захохотал. — Организуешь нам самбуку? Ночи прохладные. — Он подмигнул ссорюшке.              — Может быть, все-таки виски, господин? — ее голос сделался тоньше, глупее, прямо под хлопающие глаза. Она даже стонала ниже. — Боюсь обжечься из-за неуклюжести. Не хотелось бы лишать высокопоставленного господина таких ножек. — Ссорюшка моргнула в очередной раз, и все вокруг заулюлюкали — она была чересчур болтлива для статуэтки.              Запомнила. Она запоминала все мерзкое, что он ей говорил.              — Она очарование, — промурчал Ресин, улыбаясь, и бросил приказным тоном: — неси виски и живо. — Он поправил пиджак. — Я бы с удовольствием остался преподать ей несколько барных уроков, но служба зовет: утром у меня отъезд в четвертый. Грязная работенка, — недовольно буркнул он, затушив сигару. — Господин Дюран? Ракоши? На вас сдавать?              — Я с удовольствием, — оживился Ракоши, ерзая на стуле и рассматривая рубашку карт, как ребенок.              Стаканы цокнули в руке ссорюшки, когда она поставила их на стол, наполнив на четверть. Девушка наклонилась к нему сбоку:              — Виски, господин маршал? Или предпочитаете что-то другое?              Близко. Почти у натянутого от напряжения места ниже мочки. Он исследовал ее голос, как профи, пытаясь вычленить острое, смертельно опасное.              — У тебя нет того, что я предпочитаю, — холодно ответил Касьян, не поворачиваясь. — Лей виски.              — Мария, вы уж простите, что возвращаюсь к столь трудной для вас теме, но не могли бы вы рассказать чуть больше о ваших родителях? — попросил Ракоши, ожидая, пока его стакан наполнится жидкостью под цвет ее глаз. — Уверен, для Ссории это была большая утрата — потерять их.              — Я родилась в третьем, северном. Мы переехали во второй, когда отец получил разрешение на перевод — он работал в отделе связей с общественностью. А мама была учителем, так что… мы обе отправились в одну из академий, — произнесла она с легкой улыбкой.              Ресин наблюдал за ее невозмутимым лицом, откинувшись на спинку стула. По щекам Моры мелькали еще не задушенные отсутствием электричества огоньки, а она стояла, улыбаясь так, как будто ела вранье на завтрак, обед и ужин. Привыкла ко вкусу. Научилась не давиться.              — Как вы, говорите, его звали? — нахмурившись, уточнил Ракоши. — Отца.              — Михаил, господин.              — Еще раз примите мои соболезнования, Мария. — Ракоши сочувственно поджал губы, кивнул, а потом игриво склонил голову. — Вам никто не говорил, что ваше имя звучит очень по-зимнему?              Ссорюшка замерла, приподняв брови.              — Мое… что?..              Он тут же отклонился назад, смеясь.              — Возможно, это мои ассоциации. Моя тетя ваша тезка, живет на севере, и теперь ее имя у меня прежде всего ассоциируется со снежными завалами по край двери. — Он смеялся, подняв стакан так, будто пил за ее здоровье. — Вы думаете принять участие в фильме?..              — Это лишнее, — прервал его Ресин. — Будет просто достаточно ее истории. Мы еще разрабатываем сценарий закадрового текста. Его будут транслировать во время прямого эфира во всех округах. Нельзя упустить ни единой важной детали.              Касьян сосредотачивался, медленно начинал считать. Карты еще были в стопке — хрустящие и новые, только из-под пленки, а партия уже шла.              — Так мы сдаем? Определились с минимальной ставкой, джентльмены? — улыбнувшись, уточнил маршал, чей пиджак уже висел на спинке стула, став темнее на тон в свете искусственного освещения.              — Как обычно?.. — предложил Ресин, бросив на полотно пару увесистых фишек явно какого-то крупного значения, но Кас даже не посмотрел.              — Я думал, маршалы играют по-крупному — выглядит несолидно перед гостями. — Касьян кивнул подбородком на Ракоши с Дюраном. — Вряд ли кого-то сейчас можно удивить деньгами.              Несколько мужчин переглянулись, но Кас чуял в воздухе душок лудоманства. Они все мнили себя невъебенными игроками, и таких уложить вверх рубашками — пара пустяков. В них больше бахвальства, они ходили, рассчитывая на запас в кармане, больше наблюдали за собой, велись на каждую, сука, элементарную наживку.              — Предлагаете поиграть на желания? Как в мальчишеских академиях? — фыркнув, спросил Ресин.              Кас чувствовал напряжение, которое уже тяжелее скрывалось за показным равнодушием. И это то, что ему требовалось. Эмоции всегда были хуевой затеей. И в работе. И в игре.              — На нее. — Кас кивнул головой, едва коснувшись взглядом ссорюшки, которая стояла за спиной уебка, прижав к себе поднос. — С желаниями я уж как-нибудь определюсь сам.              Их глаза забегали. Кровь Каса забурлила. Все люди, сняв шкуру, просто животные. Поэтому они в академии и изучали их, как животных. Реакции. Вздрагивания. Выделение пота. Нервный тик. Так просыпался интерес. Засыпала бдительность.              — Вы имеете в виду… — несмело начал мужчина, все еще посматривая на остальных присутствующих, как будто ища одобрения. Или фундамента под ногами.              — Бросьте, маршал Ресин, кто откажется от аудиенции с новой игрушкой в песочнице?.. В мальчишеской академии нам все говорили, что мужчины — вечные дети, — по-ребячески произнес Кас и повел плечом, ощущая, как его бровь горела от взгляда. Скучала по исчезнувшей железке. Принесенной в жертву статусу. Он любил ее. Не первая жертва, принесенная статусу, в которую он был влюблен.              — Не хотелось бы создавать у наших гостей неправильные… — начал Ресин, заерзав на стуле.              Кас расслабил плечи.              — Да ладно вам, все любят необычные коны, — протянул он, закусив часть нижней губы.              — Я приму участие. — Ракоши внезапно подался вперед.              Кас не повернулся. Теперь все стало иметь больше смысла. Он тоже так делал раньше — расслаблял их. Люди жрали чувство собственного превосходства за обе щеки — только дай. Запачканные рукава, нелепые шутки, засветившиеся карты в первом круге. Судя по всему, Касьян терял хватку из-за эмоциональной вовлеченности. Обычно хороших игроков он чуял с первого хода.              — Аудиенция с одной из участниц такой масштабной катастрофы — явный эксклюзив, который был бы потрясающим сувениром. Для лучшего понимания ситуации, конечно же, — торопливо добавил Ракоши, как бы снимая с себя подозрения. Уверяя, что хотел закинуть ей пару вопросов вместо ажурных ног себе на плечи в случае выигрыша. Кто бы в это поверил. Кто бы в это поверил, глядя на нее.              Ресин облизнулся, обводя немного притихший зал глазами.              — Думаю… сегодня достаточно камерная встреча, чтобы мы могли позволить себе некие вольности.              Маленькие отдушины. Типа тех, которые толкал уебок, украсивший венозной кровью небоскреб. Эти мелкие шалости.              Касьян склонил голову, подняв взгляд. Улыбка на кукольном лице испарилась.              — Не зря же она осторожничала с напитками. Нельзя позволить, чтобы эти ножки пропали даром, — произнес Касьян размеренно, сняв пленку с новой колоды. — Традиции двадцать одного — банкир всегда новенький.              Он прошелся пальцами по картам, небрежно их тасуя, провел влажным от виски кончиком по рубашкам некоторых, рассчитывая силу трения особенно пристально. Зря они экономили на типографиях.              

***

      Мора так явно чувствовала отвращение. Как будто оно передавалось от нервных пальцев маршалов, теребивших карты к концу круга. Эта нервозность не была связана ни с деньгами, ни с обещаниями, лежащими посредине стола. Она была связана с раздражающе-ленивым покручиванием карт в руках у оппонента — маршалы ничем не отличались от пьяниц в рваных лохмотьях где-то в кабаке третьего. Просто шмотки были дороже.              Но дело было не в шмотках. Не в маршальском пиджаке. Даже не приставке к имени, не в лоске люстр, что бросали блики на совсем погрузившиеся во тьму панорамные окна. Ее тошнило от того, как комфортно он чувствовал себя внутри этого. Пусть даже когда вертел эти карты в заживающих костяшках. Разве раны имели смысл, если находились на руке, которая держала стакан с виски тридцатилетней выдержки? Мора, кажется, не моргая смотрела минут десять на место выемки в его левой брови. И отсутствие там металлического бунта почему-то ощущалось как ноющая, болезненная тоска.              — Новичкам везет. — Касьян вдруг развел руками.              Мора отмерла, сглотнула и схватилась за поднос крепче, сфокусировав взгляд на столе. Кас поднялся с легкой ухмылкой.              — Вы можете накидать мне интересующие вопросы, мистер Ракоши. Если у меня будет настроение, я уделю минутку, чтобы уточнить, — хмыкнув, сказал он, бросив взгляд на мужчину, который только что хлопал, выдавая восторженное «браво», что сильно контрастировало с реакцией остальных. — Вы неплохо держались. Для новичка, — выделил он последнюю фразу, не удержавшись.              — Благодарю, это очень лестно, но, думаю, все же такое вознаграждение, как Мария, нужно заслужить честно. — Ракоши кивнул и скользнул по ней взглядом, но потом повернулся на язвительный смешок Касьяна.              — Почему-то мне не кажется, что честность в большом почете у таких, как Мария, — язвительно сказал он, а потом приподнял брови на вопросительные взгляды. — Преданность Ссории куда важнее.              Ресин повернулся на стуле — сел вполоборота к ней — и Мора увидела, что его лицо было бы последней иллюстрацией к эмоции получения удовольствия от игры.              — Вы так сразу нас покинете? — нервно спросил он, уже плохо маскируя неприязнь. — Мы могли бы договориться на мое возвращение из командировки, я…              — Не люблю, когда призы остывают, — перебил его Кас. — К вашему возвращению точно закончим, мистер Ресин. — Он подмигнул.              За столом раздалось несколько смешков. Кас кивнул, бросил им помпезное «Господа», скорее потешаясь. Мора видела это уже лишь боковым зрением, потому что стражник, карауливший выход, толкнул ее в спину. Они вышли с мансарды и пошли по отдельному коридору.              За ними семенила чья-то другая помощница. Она занесла в комнату поднос и выскользнула оттуда, пока мужчина в форме стражника осматривал Мору, грубо повернув к стене.              — Господин маршал боится девчонки с подносом в руках? — язвительно процедила Мора.              Какая-то часть нее чувствовала странный отголосок победы. Госпожа часто говорила, что правила написаны кровью. Ей хотелось верить, что конкретно это было написано кровью Цаликова.              — Такой протокол, — грубо оборвал ее стражник и тут же затараторил, когда приближающиеся шаги стали громче: — простите, господин. Языкатая.              — Профессиональная привычка. — Услышала Мора, переступив порог комнаты. Они спустились всего на этаж ниже — это была небольшая переговорная со столом вдоль широких окон, на котором стоял поднос. — Можешь быть свободен. Ценю приватность, — бросил Кас.              — Во имя Вождя, — сказал стражник в ответ, видимо, после кивка.              Мора возилась с графином. Шум разъезжающих по центру машин, цокот стекла, шорох рукава серого платья — столько звуков, но Мора слышала только звук щелкнувшей ручки двери.              — Вы очень удачливы, господин маршал. Виски?              Мора повернулась к нему, протянула стакан с улыбкой. Касьян взял, не отводя от нее взгляд. Даже не коснулся пальцами ее кожи. Мора не знала, почему заметила.              — Это просто у господина Ресина хуевый талисман, — ответил Касьян ровно.              Мора продолжала улыбаться, пытаясь не чувствовать желания беспомощно поелозить лапами, забиваясь вглубь норы. Пыталась почувствовать себя охотником. Но кровавой дорожкой все равно тянуло от него.              — Мария… — произнес Касьян медленно, качнув в руке бокал с виски и бросив на него взгляд чуть длиннее обычного, как будто пытаясь выиграть время. Пробуя на запах. Раскрывая букет. — Это что-то библейское, нет?              — Не думаю, что подобные вещи — подходящая тема для обсуждения девушкам моего воспитания, — ровно ответила Мора, нащупывая грань между строгим голосом госпожи и невинностью. Но скорее не так. Находясь на грани.              — М… — протянул он, ухмыльнувшись, но эта ухмылка не тронула глаз совсем. — А как же: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь, звенящая…»?..              Мора сглотнула. Треск трубки звучал в ее сознании почти натурально, также изредка перебивая вкрадчивый голос. Мора помнила, как ненавидела тогда этот треск. Почти так же, как теперь ненавидела его.              — Ну же, куколка, ты же знаешь, с маршалом можно. Разве это больше не твоя любимая цитата? — невинно спросил Кас.              Мора приподняла подбородок. Если она и была куколкой, то ей хотелось верить, что неваляшкой.              — Теперь другая. — Она моргнула, заставляя уголки своих губ держаться приподнятыми. — «И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним», — елейно произнесла Мора, и эта речь звучала в ее голове голосом Марьям, которая повторяла ее так часто, будто и правда видела в ней змея. И сейчас Морена надеялась, что Марьям не ошибалась.              — Дьявол… — Касьян цокнул языком и поднес стакан ко рту. Сделал глоток. — Какая честь.              — Мне больше нравится часть про пресмыкающееся.              Они говорили почти шепотом. Сохраняя дистанцию. Как будто действительно говорили с призраками.              У Касьяна на правой щеке появился небольшой шрамик. Как от стекла, врезавшегося в кожу. Новый. Странный. Чужой. Почему-то от этого у Моры неприятно запершило в ребрах. Пока ее не было, он покрывался новыми секретами.              — Ты жива, — процедил Касьян.              Мора заметила, как этот шрамик чуть деформировался под давлением сжатых челюстей. И ее улыбка стала немного шире.              — Вождь смилостивился и дал мне второй шанс, чтобы исправить ошибки. Вы были правы. — Она подняла ресницы, смотря на него немного снизу. — Невозможно усидеть на двух стульях сразу. Мне был преподан урок, и я его усвоила. — Мора кивнула, видя, чувствуя, как он выходил из себя.              — Вот как. — Он резко прищурился. — Ресин преподавал лично?              — Господин Ресин был достаточно добр, чтобы…              — Где ты была? — рявкнул Касьян, почти швырнув стакан на стол, расплескав ее месть по красному дереву.              — Вспоминала о преданности империи, которая вырастила меня и дала кров над головой, господин маршал, — спокойно ответила Мора.              Злость облизывала его напряженные плечи, давая ей маленькую, крохотную иллюзию форы. Она понимала эту злость. Сама такой была.              — Вспомнила? Показывай тогда, — процедил Касьян.              Он, засунув одну руку в карман брюк, отошел. Касьян смотрел на нее прямо. В его голосе не было ничего хорошего. Во взгляде — тоже.              — Могу продекламировать любимые цитаты Вождя, — предложила Мора, чувствуя пульс, бьющийся в небольшую стеклянную ампулу на запястье.              — Будешь декламировать женихам. Говорят, после побегушек у всяких Ресиных альта-девочки обычно дорожают в цене, — ядовито выплюнул он. — С маршалами преданность доказывают по-другому. Разве ты забыла? — Он вздернул брови. — Раздевайся.              Кас выглядел как они. Был одет как они. Говорил как они. Только пах иначе. Все еще хохотом в разваленной ржавой квартирке. Жаль, что это был запах фальши.              — Все, что пожелаете, господин маршал, — дрогнувшим голосом произнесла она и потянулась руками к тонкой атласной ленточке бантика на блузке под горлом.              Обычно они смотрели сально. Их взгляд, как и руки, как будто были измазаны в слюне и чувстве власти. Кас тоже смотрел. Только его взгляд был вымазан в ярости, как в мазуте, пока она медленно снимала широкие шлейки серого сарафана, опуская их на талию. Мора принялась за пуговицы блузки, под каждой из которых саднило.              Он уставился на ее кожу… странно. Почти не задержал взгляд на тонкой ткани, поддерживающей грудь, а опустился ниже, к животу, ребрам, а затем снова вернулся к оголившимся плечам. Как будто искал подтверждения ее живости. Или своей жестокости. И те, и те сошли. Спрятались внутри, где не видно.              Мора смяла юбку, поддела край колготок, и Касьян сделал шаг вперед.              — Оставь, — его голос скакнул так же, как раньше, и это почему-то отозвалось в Море небольшим триумфом.              Касьян подошел ближе и как будто специально медленно очертил пальцами ее ключицу. Она закрыла глаза и задержала дыхание, лишь бы не вдыхать эту горячую смесь перца, амбры и лжи. Разогретую на кончиках его пальцев под увеличившимся пульсом.              — Так и не угоститесь? — открыв глаза, тихо спросила Мора насчет виски, и он, склонив голову, подошел практически впритык.              — Сейчас меня мучает другая жажда, — протянул Кас.              Одним движением Касьян повернул ее, заставив упереться ладонями в переговорный стол. Дыхание Моры соскочило, когда он грубо, даже болезненно заставил ее прогнуться, с силой надавил пальцами на позвонки и поднял юбку к талии. И она честно пыталась. Почувствовать яд, вонь, грязь из-за прикосновения к заднице, когда он сжал, немного комкая тонкие переплетения светлых цветов под натиском. Пыталась съежиться. Но все равно чувствовала, что его пальцы как прежде стирали весь ад, что был до. Каждое из его грубых, злых прикосновений.              Она выдохнула, когда он наклонился к ней, прижался, повторяя форму ее тела. Сказал на ухо:              — Ты фантазировала об этом, Мора?              Она прикрыла глаза, почувствовав, как кончик его носа коснулся ушной раковины.              — О том, как я выпиваю этот стакан до дна, м? — добавил он.              Мора распахнула глаза. Касьян со всей силы сжал ее правое запястье. Она вскрикнула, когда ее рука, направляемая им, остановилась ровно за сантиметр до деревянной крышки стола. Это движение могло бы разбить ампулу, втолкнув осколки ей прямо в вену, внутрь эритроцитов, кажется. Но Касьян остановился, злобно хмыкнул. Второй рукой он дернул ее за волосы, из-за чего она вытянула шею, и почти положил голову себе на плечо.              — Страшно, ссорюшка? — процедил Касьян, и адреналин разнес эту кличку по ее телу вместе с кровью. Едва не заразившейся кровью. — Стрихнин, да? Мутный, горький, ядовитый. Хороший выбор для убийства, — сказал он ей на ухо действительно похвальным тоном.              Мора дернулась, пытаясь освободить руку. Касьян развернул ее, больно прижав задницей к столу.              — Тебе под стать, — процедила она, смотря на него исподлобья.              — Нет, милая моя, жертву стрихнина легко узнать только посмотрев на труп — конвульсии не длятся долго, чтобы мышцы успели расслабиться. Я умею убивать медленно и незаметно, — шепнул он, произнеся последнее предложение с четкой расстановкой, как псих.              — Так ты убил Элиона? — Мора дернула подбородком, и это был еще один триумф. Ничтожный, конечно же, но она упивалась мелькнувшим удивлением в зрачках цвета маршальского пиджака. — Ссорюшка на хвосте принесла. — Мора вскинула брови.              — Поразительно, мне казалось, они все к весне подыхают. А ты вон какая живучая.              Он сжал ее челюсть и резко притянул к себе, до жжения в сухожилии. Мора издала глухой стонущий звук. Он продолжил говорить ей в лицо. Тихо. Почти шепотом. Почти восторженно:              — Ну так что ты хотела? Давай.              Он потянулся за стаканом. Мора скосила взгляд, уставилась на жидкость, которая от резких рывков теперь стекала по его пальцам. Слишком мутная для чистого виски, но это незаметно для обычного взгляда. Была проблема. В Касе не было ни черта обычного. Мора сжала зубы, вырываясь, когда Касьян насильно провел по ее нижней губе мокрым пальцем, разящим алкоголем.              — Только вместе. Изо рта в рот. Залпом.              Он уже делал так. В обрывках ее воспоминаний про экваторную вечеринку, где, кажется, даже скажи ей прямо: «В лимонаде полная горсть яда». В этом пацане полно дерьма. Она все равно не перестала бы. Не смогла.              — Это не больно — как комарик укусит. Смерть — не худшая расплата за предательство, — процедил он.              Касьян отпустил ее подбородок. Она тут же коснулась покрасневшей кожи на лице, а затем провела рукавом расстегнутой блузки по рту, стирая капли алкоголя. Он не отошел.              — Предательство? — Мора сначала тихо прыснула, а потом захохотала, как сумасшедшая. — Да что ты знаешь о верности, Касьян?              — Что я знаю о верности? — Он угрожающе навис над ней и смотрел презрительно. В сотни раз презрительнее, чем там, на рынке, впервые, когда остался в ней ярким вирусом, путаясь в волосах насмешками и дымом. — Такие, как ты, убили моих родителей. Предатели. Знаешь, что они сделали? — допытывался он, дергая ее лицо на себя всякий раз, когда она пыталась отвернуться. — Пытали моего отца, мучили мать. А потом сожгли заживо, заперев в доме. У них была пара секунд, пока огонь не захватил все, и они потратили эти секунды на меня.              Мора зажмурилась. Крошечная правда, запечатанная ее прикосновениями по бугоркам кожи его плеч.              — Я знаю о верности явно побольше твоего.              — Поджечь, заперев? — хмыкнув, уточнила она, сглотнула и посмотрела на него. — Ты недалеко от предателей ушел, как я посмотрю.              — Око за око, куколка, — процедил он.              Мора впервые почувствовала в горле ком и моргнула. Не смей. Рыдать. Она не знала, что это за мир, в котором избитый мальчик, который платил за банку перекиси сдачей государственных постов, превращался в конченого урода. И знать не хотела. Ничего не хотела знать о том избитом мальчике, чтобы сейчас не пытаться его рассмотреть.              — Как ты мог?.. — ее голос задрожал, она качнула головой. — Они погибли из-за тебя. Все они пог…              — Работа такая, — цинично прервал ее он, смотря свысока. — Кто-то варит лапшу, а кто-то уничтожает неверных империи. Ничего личного. — Он пожал плечами. — Мне стоило убить тебя в самом начале. Пожалел. — Он прочертил глазами ее тело. — Но поверь, я умею исправлять ошибки.              — Я уже мертва, Кас. Ты убил меня. Там, в театре, — произнесла она глухо.              Касьян дернулся, отскочил от нее так, как будто она жглась. Его взгляд на секунду забегал, напоминая совсем какой-то смешной образ, резко диссонируя с его образом, нарисованным Куком. Сейчас Касьян был испуганным. Загнанным.              Касьян провел рукой по волосам, стряхивая с себя наваждение, как люди стряхивали кошмары, вскакивая посреди ночи. Как она все эти месяцы пыталась стряхнуть с себя его. Но он въелся, как стрихнин.              — Где остальные? — требовательно спросил Касьян.              Мора закусила губу и усмехнулась, как усмехались люди, стоящие с детонатором в руке. Уже все на свете потерявшие.              — Ты от меня больше не услышишь ни одного правдивого слова, — процедила она.              И, на удивление, он пожал плечами, распрямил их и вальяжно засунул руки в карманы.              — Ладно, — просто согласился Касьян, и она сглотнула, едва не сжалась, как при взрыве, и не зря. — Тогда придется выведать у Ватры, — с наслаждением добавил он, и Мора уставилась на него, как парализованная. — Хотя… не скажу, что после нашей последней встречи она в состоянии говорить. Но у меня есть терпение, Мора, — въедливо сказал он, чуть наклонив корпус, и она бросилась к нему быстрее, чем осознала это.              — Что ты с ней сделал?! — ужас отразился в ее крике, такой яркий.              Она не думала об этом. Не могла даже… Боже, даже не могла предположить. Что они могли отыграться на Ватре. Он мог.              — Ответ на ответ? — Касьян довольно усмехнулся, держа ее руки так, что единственно, как она могла бы пошевелиться, это осесть на пол, и то, скорее всего, растянула бы себе связки. — Но она вспоминала о тебе, так корила себя, бедняжка, — произнес он в притворном сожалении.              Мора истерично заверещала от бессилия. Истошного и темного.              — Я ненавижу!..              Касьян просто оттолкнул ее к столу, даже сил особо не прилагая, и продолжил рассуждать. Не заинтересованно почти:              — Велес вряд ли жив. Этот щеночек увязался бы за тобой даже в койку к маршалу. Такую верность да в правильное русло… — вздохнув, сказал Касьян.              — Он жив, — выкрикнула Мора, наполненная ненавистью. — И надеюсь, тебя переживет тоже.              Ей показалось, что он ее ударит. Или разобьет графин о стену. Или впечатает ее в стену. Настолько сильная ярость разбила его зрачки, натянув тело, что она громко выдохнула, дернувшись назад, хотя Касьян не сделал ни движения.              В какой-то момент Мора приготовилась просить его, умолять перестать думать о том, о чем он думал. Это уродовало Касьяна изнутри у нее на глазах, буквально. Но потом он заговорил. И голос оставался до жути, до аномального ужаса спокойным:              — Ну тогда его можно было бы поздравить: после маршала он смог бы осуществить мечту и жениться на эксклюзиве, — проговорил Касьян размеренно, а потом подтянул уголок губы вверх. — Если бы ему осталось долго жить.              В этих словах было столько обещания, что оно душило. Мора коснулась шеи рукой, пытаясь убрать из слюны привкус страха. Но не за себя. Отвинченный инстинкт самосохранения работал только на короткой дистанции — она не боялась Касьяна в целом. Трудно бояться тех, кому желал вечно чувствовать свои прикосновения на теле. Оберегать его под кожей. И те, видно, справлялись, потому что он так и выглядел неуязвимым.              — Ты ничего ему не сделаешь, — промямлила девушка осипшим голосом.              — Кто мне помешает? — Он хохотнул. — Я мог бы заставить тебя выбирать: золотистый щенок или Ватра?.. — задумчиво протянул он.              Мору затошнило. Боже. Боже мой.              — Кто мне помешает, Мора? — прошептал Касьян, широко улыбаясь. Эта расслабленная улыбка выглядела кошмарно с натянутыми мышцами на его теле, такими напряженными, что, кажется, дотронься — он взорвется и растечется лужей из мазута и гнили.              — Т-ты больной, — кашлянув, выдала она, дернув головой в нервном жесте. — Больной помешан…              — Может быть, твой господин? Ресин? — продолжил Кас, пройдясь вдоль стола.              Мора стояла чуть ли не в углу. Елозила и елозила лапами по щепкам. Чтобы стать охотником, ей не хватало пустоты внутри. А это не пустота, когда подмешиваешь в виски яд и знаешь, что, выпей он его до дна, ты в течение секунд сорока бросишься из окна. Или хуже. Знаешь, что он умел его различать. Это не пустота. Все, что угодно, но не пустота.              — Он в курсе про твой пиздеж? Не удивлюсь, если он за мокрую статусную дырку продал бы всю империю. Пожалуешься ему на меня? — Он прыснул.              Это была секунда, буквально мгновение, когда она услышала знакомую ноту. Почти не различимую без звука ливня, бьющего его по голым плечам. Она слышала ее раньше.              Внезапно Мора выпрямилась, подошла к нему ближе и заметила, как он нахмурился, на миг потеряв лоск жестокой усмешки. Она коснулась лацкана его пиджака, наблюдая, как золотистые элементы блестели под искусственным светом. А он стоял. И даже руку не отталкивал. Она улыбнулась так отчетливо, ощутив вес оружия в руках, и яд по сравнению с этим был просто порошком, украденным в особом отсеке больничного крыла.              — Он в сотню раз лучше, чем ты, — подняв подбородок и посмотрев ему в глаза, Мора проговорила это… почти нежно. — Все они, сидящие там. Будь у меня выбор, я бы отдала предпочтение любому из них. Эти хотя бы не лгут, делая вид, будто знают хоть что-то о человечности. — Мора повела плечом, не отнимая пальцев от пиджака. — Ты был прав, Касьян. Ты вообще ничего не стоишь, — отрезала Мора и секундой спустя ощутила, как косточку кисти обожгло, когда он отшвырнул от себя ее руку.              — Думай, с кем ты разговариваешь, — процедил Касьян.              — Простите, господин маршал. Еще будут какие-то пожелания?              Мора сделала шаг назад. Касьян задержал на ней взгляд прежде, чем склонился в чистой угрозе.              — Я всегда получаю то, что желаю, ссорюшка. И да, кстати. — Она вскрикнула от неожиданности, когда по ее шее резанул металл: Касьян сорвал с нее цепочку с кольцом, подбросил его и сжал в руке. — Это принадлежит мне.              Дверь грохнула об косяк, посылая волну от удара Море прямо под ноги — ее колени подогнулись. Девушка коснулась пальцами задней части шеи, нащупывая несколько капель крови от разрезанной цепочкой кожи. Она присела рядом со столом, проглотила сухой всхлип и, прислонив ладонь ко рту, зажмурилась. Пальцы до сих пор дрожали.              

***

      Звук отлетевшей в сторону и поскакавшей по лестничным пролетам цепочки как будто символизировал его ярость. Звонкую, падающую в пропасть. Касьян бросил несколько слов стражнику в конце коридора, влетел на широкий балкон этажа ниже и с силой сжал перила, пытаясь не заорать, не расхуярить кулаком стену позади себя. Сука. Какая же сука.              Он хотел найти их. Найти Велеса и убить. Панические мысли стегали, как кнутом, посмеиваясь над его двумя месяцами. С ней все было в порядке. Она просто играла с ним. Хотела, чтобы он сошел с ума тупо по приколу. Касьян представлял, как убивает каждого кретина в имперской страже, который был ответственен за отлов пособников. Он представлял, как убивает ее лично. Хотел, чтобы она была мертва уже. Он ненавидел ее, сука, как он ее ненавидел.              У него челюсти тряслись от тока, что хуярил от висков к пальцам, заставляя перила ходить ходуном. Он хотел отомстить ей. Придумать самый больной, жестокий план мести за то, что она посмела выжить. Провела его через эту свою несмерть и смела стоять напротив, улыбаясь. Зваться талисманом какого-то уебана.              Он услышал, как кто-то сзади него похлопал по карманам. Мужчина переступил порог террасы, Касьян услышал как будто издалека, сквозь пелену собственной свихнувшейся злобы, но это было как раз. Как раз, чтобы скормить несчастного его разлютовавшимся демонам.              — Сегодня на удивление погожий вечер, вы так не счи… — начал Ракоши своим гнусавым, слишком позитивным до слабоумия голосом, а потом закряхтел, прижатый к стене локтем. Звук, с которым шмякнулись его лопатки о фасад, был почти музыкой для Каса.              — Кто ты, блять? — прорычал Касьян.              Он следил за тем, как лицо мужика наливалось кровью, а сигарета, выуженная им до этого из кармана, отлетела от удара. Теперь Ракоши махал руками, пытаясь убавить давление на шею.              — Я пр-просто… — прокряхтел Ракоши.              Кас всерьез рыкнул, чтобы не уебать его черепушкой об стену, оставив там сочный красный след, и наконец-то избавить себя от этих пизданутых интонаций.              — Держишь меня за идиота? — Слюна забулькала в горле Ракоши, когда Кас нажал сильнее. — Дважды мелькнувшие карты с отбоя, очень мило, но очень по-дилетантски, твое счастье, что они полные кретины в игре, — прокомментировал Касьян несколько выпадов от Ракоши, у которого явно в рукаве имелась пара-тройка карт точно такой же колоды. Ублюдок подготовился. — Что тебе от нее надо? Не делай вид, что не понимаешь, о чем я говорю, иначе я завалю тебя прямо здесь и выброшу тело в мусорный бак, — процедил Кас, имея в виду то, что говорил. Он ослабил нажим, давая старику кашлянуть пару раз.              — Даже и не думал записывать вас в дураки, господин… Вас какой фамилией называть в итоге?..              Ракоши прищурил заслезившиеся глаза. Чуть согнувшись, он потирал рукой шею и умудрялся звучать так, будто они пили чай на ебаном рауте.              Мысленно Кас перерезал ему сонную артерию, отогнал тело на подземную парковку с помощью грузового лифта и заблокировал его внизу. Тачка Касьяна стояла в третьей секции — там как раз не было людно. В общем достаточное количество времени, чтобы погрузить труп в багажник. И видел Вождь, он наслаждался бы каждой минутой этого процесса.              — Не играй со мной, Ракоши, ты не умеешь, — ступив вперед, проговорил Кас по слогам.              — Что вам станет с моей смерти? — отдышавшись, спросил Ракоши, подняв на него глаза. — Так, очередной казненный во имя режима, даже без шика Зова, а вы любите размах.              Ракоши провел руками по воздуху, привычно жестикулируя, и сука… Сука, он испытывал терпение Каса. А оно абсолютно все ушло на то, чтобы не засунуть вот так в багажник ее.              — Разве вам не кажется странным, Касьян, что в империи, у которой семейные ценности в почете больше всего, один из самых привилегированных маршалов не знает подробностей о своей матери? — прищурившись, спросил мужик.              Все. Это был край.              Нож сверкнул в руке у Каса. Он подошел вплотную к Ракоши, приставил лезвие к чуть свисающей, покрытой щетиной коже на шее.              — Заткни. Пасть.              Тридцать семь. Тридцать семь папок, файлов, архивных вырезок и около сотни отсеков в особняке Марата. Три выдвижных ящика у него в кабинете. О его матери информации не было совсем. Он видел несколько ее фотокарточек, но не знал даже фамилии.       Пиджак Сына Вождя загораживал ему вид на Днепр в одной из киевских квартир. Кас встряхнул салфетку, заправил ее за ворот рубашки и принялся за завтрак. Глаза Марата были устремлены в газету.              — Дядя? А чем ты говорил, занималась моя мать? – буднично спросил Касьян, доставая масло из пиалы и намазывая его на поджаренный тост. Он как будто не замечал, как чашка с ароматным кофе остановилась на полпути ко рту Марата. Дядя посмотрел на племянника. – Ну, знаешь, род деятельности, хобби?..              — Зачем ты забиваешь себе голову ерундой? – слегка раздраженно ответил Марат и продолжил пить, смотря на статью об «украденном счастливом финале последнего акта». Спустя все эти месяцы театру по-прежнему была посвящена как минимум одна колонка в каждом выпуске. Кас никогда их не читал.              Через пару недель эти колонки уже будут посвящены ему. Несколько интервью уже стояли у Касьяна поперек горла. Так готовились к его официальному назначению. Марат решил, что Касьян станет хорошей заменой вечно умирающим людям на страницах журналов.              — Я подумал, это может понадобиться для моей речи. Наша семья стоит во главе Ссории, об этом важно сказать, – как ни в чем не бывало объяснил он, ища глазами сок. Касьян не любил кофе еще с академии. Прочитал о вреде кофеина и выбрал шприцы.              — Ничем примечательным, – просто ответил Марат, даже не отрываясь от газеты.              — Она вроде как везде подписана фамилией отца, я думал…              — Твоя мать, как и многие женщины в то время, была не слишком озабочена нравственностью и семейными ценностями. К сожалению, Ссорию удалось вырастить не за один день, – в едва заметном раздражении прервал его Марат, перелистывая страницу. – Поэтому мы скрыли этот позор, подарив ей фамилию твоего отца. В действительности они никогда не были женаты.              Касьян смотрел на него, не моргая.              — Н-но… – Он облизал губы, посмотрев на омлет в своей тарелке, приготовленный Ольгой. – Если она разделяла взгляды моего отца и хотела для Ссории процветания, разве она не должна была что-то для этого сделать? – спросил он слегка осевшим голосом, и дядя наконец-то поднял на него глаза.              — Она родила для Ссории тебя. Это… похвальный поступок с ее стороны. — Он отложил газету. – Но вряд ли в твоей речи рядом с заслугами твоего отца будет хорошо смотреться приписка, что кто-то когда-то вовремя раздвинул ноги. Не дотягивает по значимости.              Марат усмехнулся и тут же заговорил о его обязательствах после того, как будет решен первый круг вопросов с делегацией. Через пару минут он хлопнул племянника по плечу, обещая обязательно провести время вместе до его назначения.              Наверное, поэтому Ракоши все еще не болтался на заднем сидении крузака с отсутствующим пульсом.              — Вы злитесь, это естественно, мой друг, — умудрился вздохнуть Ракоши, чувствуя, как лезвие чиркало по его коже. Нужно было быть настоящим идиотом, чтобы видеть глаза Каса и думать, что он не мог это сделать. — Но согласитесь: ответы вам нужны больше, чем моя смерть. — Ракоши слегка улыбнулся, как будто еще одну припрятанную картишку выкатил.              — С хера ли такие высокопарные выводы? — огрызнулся Кас.              Он впервые в жизни чувствовал себя дискомфортно, прислоняя нож к горлу человека. Как будто Ракоши знал секрет. Как будто его знали абсолютно все. Кроме Каса.              — С того, что, расскажи вы о том разговоре своему дяде, вряд ли мы бы с вами стояли и говорили сейчас. Как видите, я тоже люблю риск. — Ракоши усмехнулся, вздохнул после небольшой паузы, сглотнул и поднял на Каса глаза, немного щурясь от ночного ветра. — Прошлая делегация, два года назад, потеряла нескольких людей в трагическом несчастном случае — возгорание двигателей самолетов на вылете из Ссории. Почему-то мне кажется, что проблемы с двигателями — частое явление. Особенно в отношении тех, кто голосует против, — сузив глаза, проговорил Ракоши с… это даже намеком было назвать трудно. — Едва ли вы напугаете меня смертью, мальчик, пусть даже такой искусной. — Ракоши глянул на рукоять ножа в руках Касьяна. Раньше это орудие принадлежало деду — одна из коллекционных штучек его семьи.              — Откуда такая уверенность, что я тебя не прикончу? — выпалил Касьян, но получалось как-то менее бойко.              — Видите ли, господин маршал, я верю в то, что кровь — не водица, — пояснил Ракоши и поднял руки, как будто жестом прося разрешения.              Кас помедлил, но все же отступил на полшага, зная, что если мужик рыпнется, ему хватит секунды. Ракоши залез в карман пиджака и достал портмоне.              — Завтра вечером мой отлет. Уверен, система с двигателями приходит в неисправность крайне быстро, с такой-то отрезанностью от внешнего мира. У вас будет время, — с намеком сказал он и поднял глаза на Каса, когда вывел что-то ручкой на одном из талонов. — И на случай, если мы не увидимся, у меня для вас подарок. — Он открыл небольшое отделение кошелька, достал оттуда что-то, завернул в бумажку и протянул Касьяну. — Вы надеялись заставить вашу мать гордиться? У вас еще есть шанс.              Ветер унес запах одеколона мужика, за которым всегда следовал лекарственный шлейф. Он промокнул капли крови на шее платком и сослался на то, что длительное отсутствие на вечере — признак невоспитанности.              Касьян щелкнул ножом и развернул талон. Внутри него лежала игла.