(pas) un regard fugitif

      Он больше не приходил. Она ждала всю неделю. Он не пришел ни в понедельник на завтрак, ни в среду после обеда, ни в пятницу и даже не в субботу. Грех - к богине в воскресенье не приходить, но ему всё равно некуда. Церковь посещают только с молитвами для кого-то. Его молитвы нигде и никто не мог принять. Так что она понимала - даже в воскресенье он не придет.       Тупое чувство отчаяния и сожаления давило на лоб, виски пульсировали. Словно она каталась на американских горках. Ее тошнило, укачивало и сшибало с ног. Она устала от этих качелей. Она ведь освободилась, она должна радоваться и жить по полной, тогда почему она не может встать со своей постели..? Длинные волосы спутались, она не расчесывалась. Может надеялась, что птицы примут ее за свой дом, тогда ей будет не так одиноко..? Глаза стабильно украшали красные тени на веках, а во рту, между искусанными губами до сих пор ощущался химозный привкус треклятого мыла.       Она потеряла счет времени, в этом домике время остановилось, застыло на том злополучном дне, когда она вышвырнула его. Когда он оставил ее, опять же таки следуя ее указке.       Практически заснув в коридоре на полу, как собака, ждущая хозяина, девушка размыленным зрением пялилась на кусок двери, который попадал в поле зрения. Мысли давно рассеялись. В ее сахарном мозгу, залепленным ватой тумана, уже не было никаких сил на то, что могло бы ее развлечь. Ее разбудил гром. Ливень истерично барабанил по кровле. Капли, ударившиеся о землю, незаметно подпрыгивали и быстро лопались. Фонтейнцы уже неделю не видели солнца, и Фурина думала, что это исключительно ее вина. И если к лоу-фаю в исполнении дождя она привыкла, то гром буквально пробудил ее. Некоторое время она, широко распахнув глаза, пялилась на дверь, глядя на нее снизу вверх. Медлительно наклоняя голову девушка, вдруг болезненно поморщившись, ткнулась носом в колени и зажмурилась, ударяясь в рыдания. В ее доме тоже было дождливо... Уже которую неделю. Но долго плакать она себе не позволила, удивительно резво вскочила, все также всхлипывая, запрыгнула в туфли и наконец накинула пальто с вычурным подолом. Бросилась под ливень, захлопнув дверь за собой.       Улицы города казались бесконечными. От одного лишь дыхания подкашивались ноги и мутнелся рассудок. Изящные заборчики, выключенные фонари, лестницы-лестницы-лестницы. Солнце стеснялось светить, дождь был сильнее. Но она продолжала бежать, выдыхалась, но не тормозила. На улицах практически не было людей, а кто был - торопился домой, под крышу. Она бежала и бежала, спотыкалась, ноги подворачивались на каблучке, но она, быстро постукивая ими и не желая мириться с тем, что ливень заглушает стук ее каблуков, бежала и бежала.       Каково же было ее удивление, когда она обнаружила этого мужчину с вечно накрахмаленной рубашкой под ливнем. Она не видела его лица, но почему-то предчувствовала, что оно может выражать. Пять с лишним веков не прошли мимо. Дух вновь перехватило. Она столько бежала, а теперь не знает, как к нему обратиться. Она перестала понимать, что на ее щеках - слезы или дождь?       Кульминация настала, когда она перешагнула через себя, проглотила с костями то, что мешало ей сделать первый шаг к нему. И как бы странно это ни было, как бы много она сейчас не хотела ему сказать, все, что она смогла издать, это: - мяу.       Дождь оглушал, но это «мяу» было отчетливо слышно. Она не думала о том, что это звучало глупо и несерьезно, лишь не понимала, почему именно «мяу»? Разве она проконтролировала это? Реальность спуталась. Однако она все равно не могла думать ни о чем другом, кроме как о своем выросшем желании взять его за руку или потереться по-кошачьи щекой о его плечо. Возможно ей стоило просто позвать его по имени, но... Ох, нет, его имя она сейчас в жизни не произнесет вслух. Это слово стало слишком трудным для ее понимания, а в то же время таким родным, что она не могла понять - дорога ли она для него также, как и он для нее?       Она не помнила, обернулся он или нет..? Услышал, или дождь заглушил ее?       Светало. В смысле нет. Ночь уступала место дню, но ярче атмосфера от этого не становилась. Дождь уже не лил. Осталась лишь пелена туч, которая кажется никогда не пройдёт с неба. Нет, с неба-то может и пойдет, но с потолка в доме белокурой - кажется никогда. Девушка резко открыла глаза, тяжело дыша и дрожа. Она и правда уснула на полу, но все остальное было плодом ее тревоги и фантазии. Ее словно долго кружило в вакууме, в теперь она пытается прийти в чувство. Холод перекатывался по глотке, заставляя дрожать. В горле пересохло, но она явственно ощущала влажность воздуха. Во рту появился неприятный привкус. Она попыталась сглотнуть это чувство вместе со слюной, и вроде помогло. Рассудок, хоть и помутненный, вернулся к ней. Она вспомнила где она, почему она под дверью и почему она на практически полностью чистом и почти что не тронутым манкой грязной подошвы обуви коврике. Пару минут отсидев так в поисках сил на подъем, встала и пошла на кухню.       Пялясь в никуда, девушка мешала чай в фарфоровой чашке. Маленькая ложка стукалась о фарфор, издавая характерное «дзинь», однако даже этот звук заглушался смутой поселившийся как в доме девушки, так и в ее голове. ***       Фонари уже давно не горели, хотя ей и казалось, что ночь закончилась совсем недавно. Она совсем не могла уснуть. С кем бы она могла еще поболтать? Чувство вины пожирало изнутри. Оно уже съело все запасы пищи в истощенном организме девушки и принялось за нежные ткани внутренних органов. Желудок прилип к хребту, и оно было как никогда прежде близко к ее костям. Она игнорировала это соленое чувство, успешно заправляла его бессилием и воспоминаниями о прошлой попытке открыть новую пачку с макаронами дрожащими руками. Твердые макаронины разлетелись по полу. Она старательно запихивала их под шкафчик ногами пару минут. Подметать точно ничего не стала бы. После, как бы удивительно это не звучало, плюхнулась на диван, не дойдя даже до постели. Ах, нет, сначала она вылила немного томатного соуса прямо в горло. Кетчуп-то не подставит ее, как это сделали макароны?       Капля рациональности в ее помутненном прострацией разуме все же (слава богу) осталась. Так получилось, что она рассыпала именно последнюю пачку макарон. Пораскинув оставшимся умом, она вдруг поняла, что на кетчупе долго не проживет. А жаль. В итоге пару минут проклинала себя, дрожащую тварь, которая не смогла унять своей, кажется, хронической дрожи и рассыпала всю еду,которой могло хватить еще на неделю. После в бедную головушку белокурой полезли мысли о том, что нужно пойти в магазин. Эта идея совсем не вызывала энтузиазма. Первым делом продумала маршрут к самому ближнему магазинчику, самое сложное оставила на потом - встать с постели. Во дворце она практически всегда сталкивалась с такой проблемой по утрам. Однако в те моменты кое какое незатейливое обстоятельство было другим - она не была голодна и истощена физически ( может как-то и была, но сейчас она думала только о настоящем, драматизировала и хотела уже начать взывать к богу, которого нет).       Подъем получился резким, хотя со стороны и выглядел донельзя медленным и ленивым. Поморщилась и метнула, как световой мячик, взгляд в темный коридор. Свет был выключен, она привыкла экономить, чтобы не тратить слишком много денег из кармана уважаемого Месье, что продолжает заботиться о ней до сих пор. Но при этом она и не открывала окна. Почти всегда сидела в относительной темноте. Она привыкла к тому что свет лишь немного пробивается сквозь льняные занавески. Сколько она не выходила наружу? Сможет ли она сразу принять солнечный свет или растеряется и грохнется прямо на своем пороге в обморок? Горько вздохнула. Вдруг в ее голову пришла идея. А может сначала ей стоит открыть окно? Тогда оказаться на улице будет не так сложно. По крайней мере ей так казалось.       Босые ноги опустились на холодный пол. Стоило бы прибраться здесь, но о какой уборке может идти, когда хозяйка дома столь худа, что рождается лишь два объяснения этому: либо она про смерти, либо страшно богата. Раньше действительной причиной было богатство, но теперь… Она только сейчас задумалась об этом: а не мертва ли она..? Жизнь была такой длинной, что она даже не заметила ее ценности, не могла заметить.. Тряхнула головой, пытаясь вытряхнуть странные мысли из неё. Что она точно знала, так это то, что была слепой сейчас. Этот дом опротивел, она устала плакать, но не могла перестать., не могла остановиться. Послушав отражение, она села на велосипед без тормозов. Теперь она не знала, что делать.       Ступни порядком привыкли к холоду. Медленно пошла к окну. Каждое движение было преисполненно осторожностью. Еще пара шагов и она чувствует у себя в руке приятную на ощупь ткань, сохраняющую холод. Да, лен приятен для осязания.       Как чувствует себя человек, родившийся слепым? У него развиваются другие органы чувств, он ориентируется на слух, осязание, обоняние. Но что с ним происходит, когда он вдруг начинает видеть? Все зависит от человека.       Проблема конкретно Фурины была в том, что она не знала, как обращаться со зрением. Правда перед глазами вгоняла в стресс, но с другой стороны - детишки так умиротворенно резвились у соседнего кафе. Может она сумеет проскользнуть кошкой через улицу, а спустя пару минут уже будет дома? Сытая и более менее спокойная? Неуверенно покосилась, переминаясь с ноги на ногу у окна. ***       Фурина быстро привыкла к светлому, живому миру в рамках небольшого стеклянного квадратика, но когда этот огромный мир окружил ее.. Ей вдруг показалось, что все смотрят на нее, все важные взгляды, огромных глаз направлены на маленькую нее. Тревога забилась в виски, живот снова заурчал, противясь подобной смене обстановки и подначивая вернуться в (не)уютный домик ( да, там видимо и сгнить). Потеряв вечную жизнь, она вдруг испугалась смерти. Робко двинулась через улицу. В Фонтейне было много людей, которые так и не смирились с ложью, которой их кормили с серебряной ложечки на протяжении пяти веков.. Люди так громко разговаривали, хотя некоторые из них просто шептались, а кто-то просто переглядывался. Но ощущение того, что все смотрят сейчас на нее, не исчезло. Резко обернулась, ожидая увидеть осуждающие лица, но после разочаровалась в себе. Опустилась до паранойи. Превосходно. ***       18 апреля. Среда. 15:34. Раньше это время он уделял одной девушке, но теперь все чуточку иначе. Нёвилетт наконец смог отвлечься от ее сорвавшегося голоса, кричащего в голове. Погода стала лучше, но небо все равно застилали серые, кучевые облака, угрожая разрыдаться грозами и бесконечными ливнями. Ее последние слова давили, словно смертный приговор. В Фонтейне уже давно не прибегают к казням, для каждого блудного нарушителя покоя найдётся «райское» местечко в крепости Меропид. Для каждого металлические стены покроются своими ржавыми узорами, словно на коре райского древа Эдема. Впрочем.. Она и правда убила в нем что-то в тот день. Этот убийца — всего лишь потерянная и разбитая девушка. Он не винил ее, просто в глубине души желал вернуться в ее новое место, в котором ему было приятно знать, что она в порядке.       Теперь же прогуливаясь по улицам города, почти оклемавшегося после катастрофы, он думал: а оклемается ли когда-нибудь она от произошедшего? Город неживой. Через одни ворота влетело - через другие вылетело. Но она.. Все это время она хранила тайны и плакала, не имея возможности сбежать от надвигающейся правды.       И стоит сказать, что нужно было видеть его лицо, когда он уловил родное шуршание вычурных воланов на пальто. Стук каблуков был приглушен, она старалась ходить по звонкой мощенной дорожке драматичного от фундамента до крыши дворца Мермония города как можно тише. Ее поведение сейчас кричало о том, как сильно ей хочется поскорее уйти. Неся в руках пакет, она то по долгу смотрела вперёд, не позволяла себе отводить взгляд определенной точки, будто опасаясь увидеть что-то или кого-то не того, то оглядывалась на каждого прохожего, который слишком долго смотрел на нее, идя мимо. Но ведь сам Невилетт не шел мимо нее, он стоял у фонтана, не в силах отвести глаза. Так пялиться грубо, он знал. Но как же тепло стало, при виде нее. Хоть тепло и было горьким, но спустя столько времени.. Он был рад даже этому. Однако через пару секунд Невилетт уловил надвигающуюся к девушке опасность. Ее окликнула зеленоглазая репортерша с камерой и красной шляпой. Ее волосы цвета розового кварца развивались на легком ветерке, который обволакивал ее бегущую и запыхавшуюся оболочку. Вновь интервью, в котором ей откажут? Он продолжал смотреть. Долго его внимание, конечно, на жадной до каждого слуха сплетнице не удержалось.       Шарлотта воодушевленно тараторила что-то, но.. Ох, какой же хрупкой она была теперь. Вне образа богини она отводила глазки и наклоняла голову. Раньше она с громким хохотом охотно согласилась бы на интервью, готовясь выдать ужасно остроумную комедию, которая ни одному мужчине во всем Тейвате и не снилась. Ну или фыркнула и отправила бы девушку восвояси, а-ля «богине лень сегодня, попытай удачу как-нибудь потом».       В итоге она переборщила с отводом глаз настолько, что Невилетт с этим его очарованным взглядом попался. Он даже не сразу это понял. Когда она взглянула на него, он подумал о том, как красивы ее глаза и о том, как сильно он хочет взглянуть на них поближе… Эти мысли кажется стали сами собой разумеющимися. В последнее время он все сильнее хотел вновь увидеть ее или стать ближе. Шарлотта продолжала попытки достучаться до экс-богини, но та уже совсем не слышала ее. Ее сердцебиение было слышно за километр.. По крайней мере гидро дракону.       Их гляделки казалось длились вечность. Теперь и она не могла оторваться от чужих глаз. Интересно можно сделать напиток из глаза? Если да, то сейчас белокурая невольно испивала блики и зрачки мужчины, который вообще-то занимался тем же самым. Репортерша начала искать то, что так сильно отвлекло белокурую. Последнее, что она успела спросить: «Леди Фурина? Вы в порядке?» А леди Фурины уже и след простыл. ***       Даже во сне она так быстро не бегала. Грудь судорожно вздымалась, пока девушка маниакально глотала воздух ртом, глядя в пол. Пакеты повалились на пол, она лишь нервно зажмурилась из-за их шуршания. Икая и задыхаясь, она стиснула зубы неровно выдохнула. Полосы бровей свелись к переносице, в она продолжала смотреть в пол, пока слёзы не замылили зрение.       Ее боль была настолько тупа, что она даже не могла понять, из-за чего рождается ощущение, что в ее горло, сжатое чьими-то крепкими руками, засовывают острый нож по самую рукоять.. Она чувствовала холод того лезвия. Странно, но металл, несмотря на свою низкую температуру, плавился. И тогда он превращался в комок. И все это прямо в ее горле..       За все это время она практически перестала вставать с постели, вновь исхудала, все труды Месье Невилетта насмарку.. Она вновь была готова начать резать свою тонкую шею, скулами - гильотинами. Все старания более не ее дракона оставалось лишь выбросить в мусорных бак и накрыть крышкой. Стыд и вина вновь накрыли с головой, забирая в свое душное царство вареной картошки под одеялом. Он ведь до сих пор заботится о ней, так почему она так обошлась с ним? Глаза уже покраснели. Рыдая в голос, девушка удивилась тому, сколько у нее сил на слезы. Все плаксы становятся сильнее в порыве истерики? Прошла на кухню и упала на диван, не раздеваясь. Вздрагивая от всхлипов и насморка, подступившего к носу, она принялась вылезать из рукавов изящного пальто. Эта дорогая вещица полетела на пол к дешевым макаронам буквально через пару секунд.       Будучи при дворце она обожала фреши. Не любила дешевые соки из пакетов, на дне которых явственно ощущается мутный порошок, вяжущий язык. Она говорила: «брендовым часам касио нечего делать на пластиковом пляжу, как и человеку, имеющему деньги и возможности, незачем травиться дешевым атласом ради получения эффекта шелка».       Эти слова мерзким вареным луком (который она всегда ненавидела) прошлись по горлу и она поморщилась. Внезапно ей захотелось расцарапать лицо той себе, которую она играла все то время. Но какая она без этой роли? Может она и правда была рождена шумной и высокомерной болтушкой? А может она никогда не любила ни этот город, ни людей, населяющих его, ни разговаривать вообще? Во всяком случае осталась только она. Никакой Фокалорс больше не существует. Она мертва. Поморщилась. Где же.. где же ты все это время была, отражение?       А теперь даже не попрощавшись исчезла, умерла. Девушка смачно всхлипнула, дрожа голосом, и крикнула в пол. - Туда тебе и дорожка, никчемная богиня, ясно?! Разве нельзя было иначе?! Почему я та, кто должен страдать!? Она знала, что это был единственный правильный и справедливый выход из ситуации, но боль была невыносима. Короче чужое лицо расцарапать не получится.       Открыв глаза, она оглядела комнату. Здесь стало еще более некомфортно, но через пару секунд на раковине она заметила до боли настоящий, реальный блеск кухонного ножа. Ноги сами повели ее через всю комнату за этим гладким и ужасно острым предметом. Потом обратно сквозь пелену тонких всхлипов, волнения, разрывающего сердце, и страха. У нее вновь появилась плохая идея. Она уже давно должна была попрощаться с Фокалорс, к тому же… Не этого ли она хотела? Однако, стоя у зеркала в ванной она не думала о том, что некоторое изменение имиджа не перевернет жизнь с ног на голову. Она уже держала толстую прядь вспотевшими пальцами, приставила лезвие к густой паутине. В глазах потемнело из-за переизбытка кислорода, грудь с бешеной скоростью вздымалась, принуждая поглощать приоткрытым ртом как можно больше воздуха. «Черт, да не кости, отрастут!» ***       К слову о шеях и гильотинах. Она правда была близка к шее, но в конце концов.. Вследствие удивительных обстоятельств… На пол ванной плюхнулись ее роскошные, белокурые локоны, а не голова дефектной богини.