Часть 1

Ораниенбург, Германия 1941       Тяжелые колеса поезда наконец-то с грохотом остановились и железные двери товарных вагонов раздвинулись с оглушительным лязгом, впуская внутрь яркий поток света, что ослепил находящихся внутри людей. Но вместе с прохладным, свежим воздухом, которого всем так долго не хватало, нахлынуло отчаянье и страх неизвестности. — Всем покинуть вагоны! Живо! — раздались резкие окрики, что явно не предвещали ничего хорошего. — Быстрее! Шевелитесь, грязные свиньи! Удары и пинки лишь усилили всеобщую панику. Началась давка и Элла испугалась, что ее сейчас просто затопчут. От усталости она едва держалась на ногах. В дороге ее ужасно укачало и хотелось пить. Лишенные свежего воздуха и элементарных удобств, люди теснились друг возле друга, на полу, кто где сумел примоститься. Развернуться и сменить положение было невозможно, и в вагонах стоял удушающий смрад, исходивший от сотен вспотевших тел. Их действительно везли, словно скот, словно свиней на убой, натолкав в тесные вагоны без окон столько, сколько влезет. Девушка с трудом удерживала тошноту. Одной рукой крепко сжимая свой чемодан, пальцами второй она отчаянно цеплялась за спины и одежды, чтобы не упасть, продвигаясь к выходу, у которого кто-то с такой силой толкнул ее, что она, утратив равновесие, вместе с чемоданом полетела на землю. Ее чемодан тут же был кем-то отброшен в сторону, туда, где уже громоздилась целая гора чемоданов и сумок. — Встать! Быстрее, быстрее! — ее рывком поставили на ноги, не давая возможности опомниться. Вооруженные солдаты в черной форме СС построили всех рядами и приказали следовать за ними. — Ваши вещи будут доставлены вам позже! Шагайте! — Но как вы поймете, чьи это вещи, чемоданы ведь не подписаны? — спросил кто-то, но в качестве ответа получил лишь удар под дых. Элла чувствовала, как ее ноги дрожат и подкашиваются от страха. Перекошенные злобой лица эсэсовцев. Как же она их ненавидела. Ненавидела и боялась. Овчарки, что с бешеным лаем рвались с поводков, желая растерзать новоприбывших в клочья. И везде колючая проволока. Все это действовало на притихших людей крайне угнетающе. — Добро пожаловать в Заксенхаузен! — хохотнув, крикнул кто-то из солдат. Их провели, подгоняя ударами и пинками, сначала в одни ворота, затем по длинной узкой аллее, с одной стороны которой тянулась глухая стена, а с другой, за решетчатым ограждением, располагался лагерь СС. Элла заметила краем глаза подтянутых парней в одних майках и коротких штанах, что упражнялись с брусьями. Совсем молодые, многие не на много старше ее самой. Они выглядели, как обычные мальчишки без своей черной униформы, смеялись и дурачились, но Элла знала, что они все до единого хладнокровные монстры. Там находился также штаб Инспекции концентрационных лагерей. Сам концлагерь находился чуть дальше, окруженный двойным ограждением и стеной с наблюдательными башнями. Над вторыми воротами железными буквами красовалась надпись: «Arbeit macht frei» Как только эти ворота со скрежетом закрылись за прибывшими, все почувствовали полную обреченность. Многие понимали, что уже никогда не выйдут отсюда.       Мужчин и женщин сразу же разделили. Элла не понимала, куда ее ведут и что происходит, когда сказали, что в первую очередь все должны пройти дезинфекцию. Когда их завели в помещение и приказали раздеться догола, все внутри нее взбунтовалось. Здесь не было мужчин, но она всегда была слишком скромной и стеснительной девушкой, переодевалась за шторкой, прячась даже от матери и сестры. Замешкавшись, она словила на себе суровый взгляд надзирательницы, высокой блондинки крепкого телосложения. — Тебе что-то не ясно? — приблизившись к ней, немка с холодной жестокостью во взгляде смотрела на нее сверху вниз. — Раздевайся! Быстро! Или мне позвать солдат, чтобы они помогли тебе? Элла лишь испуганно покачала головой, дрожащими руками расстегивая пуговицы на кофточке. Немка не спускала с нее глаз, скользя презрительным взглядом по ее густым черным волосам, сердцевидному личику с немного запавшим подбородком и пухлыми губами, по ее худенькой, невысокой фигурке. Когда девушка сняла с себя всю одежду, она бросила, еще раз смерив ее взглядом с головы до ног и не скрывая отвращения: — Было бы что прятать. — ее губы насмешливо изогнулись. Элла чувствовала, что краснеет до корней волос, которыми пыталась, распустив их, кое-как прикрыться. Она была обладательницей пышной, темной шевелюры, что вьющимся каскадом спадала пониже спины. — Сложите всю свою одежду и личные вещи здесь и проходите вперед! — скомандовала одна из надзирательниц. Женщины послушно последовали ее приказу. Но едва очутившись в другой комнате, Элла увидела, чему именно их собираются подвергнуть. Такие же заключенные, как они сами, но в масках и перчатках, с ножницами в руках подходили к каждой женщине и остригали все волосы, затем сбривая все, что оставалось. У нее и так уже отняли все, ее вещи, ее одежду, но расстаться со своими волосами, что всегда были предметом ее особой гордости, девушка была не готова. — Нет! — воспротивилась она, отталкивая руку с ножницами. — но тут же получила удар дубинкой по спине и закричала от боли. — Пожалуйста, не надо, только не волосы. — плакала она, когда ее, удерживая силой, начали остригать. — Думаешь, ты какая-то особенная? — начали возмущаться женщины, которые и сами были обриты налысо. — Ты такая же, как все! — Она еще не поняла, куда попала. — злобно добавила одна из них. Элла лишь тихо всхлипывала, видя, как ее роскошные локоны падают на пол. Без них она осталась совсем обнаженной и беззащитной. — До чего же вы все жалкие и страшненькие. — услышала она смех одной из надзирательниц, наблюдавшей с неким удовлетворением за унижением заключенных. И девушка сама почувствовала себя ужасно уродливой и безобразной, съежившись под их презрительными взглядами.       Затем всех женщин загнали в душ, который оказался абсолютно холодным. — Мойтесь, как следует, грязные свиньи. — прокомментировала процесс светловолосая немка. — Здесь вам никто не позволит разводить вшей и антисанитарию. Дрожа под холодными струями воды, Элла все еще судорожно всхлипывала. — Прекрати реветь. Здесь этого не терпят. — шикнула на нее женщина, что стояла рядом под душем. Элла пыталась взять себя в руки, но ее била дрожь, и казалось, что она попала в настоящий ад. После душа их направили в другое помещение, так и не позволив одеться. Там всех женщин заставили выстроиться в длинную очередь к столу, за которым сидел мужчина в белом халате, что-то записывая. Элла готова была провалиться сквозь землю от стыда, ведь ей пришлось стоять перед ним совершенно обнаженной. Теперь у нее даже не было волос, чтобы прикрыться. — Имя, год и место рождения, национальность. — сухо проговорил он, глядя на нее так, будто она была и не женщиной вовсе, а насекомым. — Элла Розенберг, 1923 год, Берлин. — запинаясь и глядя в пол пролепетала она. — Я еврейка. — Это сразу видно. — безразличным тоном заметил врач, что-то отмечая у себя в тетради. После самого унизительного медицинского осмотра в ее жизни, девушке наконец-то выдали одежду. Это была грубая, бесцветная роба, больше похожая на мешок, чем на платье, но она была рада любому куску ткани, которым можно было прикрыться. — Пришей. Это твой номер. — надзирательница протянула ей иголку с ниткой. — Здесь к тебе всегда будут обращаться только по этому номеру. Ты обязана откликаться на него и всегда носить его на своей одежде, как и знак отличия. Элла дрожащими руками пришила к своей униформе номер и еврейскую звезду. Теперь у нее нет имени. Только номер. Теперь она и не человек вовсе. Для них не человек. Когда их всех вывели во двор на построение, один из эсэсовцев начал зачитывать им правила. — Вы здесь для того, чтобы послужить Рейху! — торжественно объявил он. — Пока вы работаете и приносите пользу, вы будете жить! Неповиновение и отклонение от своих обязанностей влечет за собой смерть! Словно в подтверждение этих слов, напротив испуганных и дрожащих женщин стояли эсэсовцы с винтовками наперевес и каменными лицами, как у истуканов. Они все были будто высеченными из мрамора. Ни единой эмоции не возникало на их неподвижных, застывших физиономиях. Взгляд Эллы невольно перескакивал с одного солдата на другого, в то время как остальные женщины не решались даже поднять глаза, вперив их в землю у себя под ногами. «Они просто роботы, готовые, не задумываясь, убить любого, кого прикажут.» — подумала она, непроизвольно задержавшись взглядом на одном из них. И он, словно почувствовав ее взгляд, посмотрел прямо ей в глаза, обдав девушку таким холодом и презрением, что у нее внутри все сжалось от страха. И несмотря на то, что он сразу же отвел взгляд, словно она была недостойным объектом для его внимания, холод этих пронзительно голубых глаз не оставлял ее в покое. Зачем она только их рассматривала? Лучше бы смотрела в землю, как ее сестры по несчастью. Пока этот монстр не поймал ее взгляд, они все были для нее одинаковой черной и безликой массой зла, но теперь она выделила его среди прочих и почему-то была уверена, что он ее тоже запомнит. «Но ведь смотреть не запрещено, — успокаивала она себя. — Не убьет же он меня за это в самом деле.»       После того, как им разъяснили все правила, надзирательницы отвели женщин в бараки, где им и предстояло жить. Это были низенькие и длинные постройки, грубо сколоченные из деревянных досок, в огромные щели между которыми нещадно задувал ветер. Внутри было темно и затхло, сквозь небольшие оконца проникало слишком мало света. Везде тянулись ряды узких железных коек в два этажа, на которых и должны были спать заключенные.       В первую ночь Элла все никак не могла уснуть и ворочалась на своей скрипучей кровати, беспрестанно прокручивая в голове события последних дней. Теснота товарных вагонов. Унизительное раздевание. Насмешки и удары надзирательниц. И почему-то холодные глаза эсэсовца. — Сколько ты там будешь вертеться?! Ты спать мешаешь! — злобно зашипела на нее соседка снизу. Кто-то тихонько всхлипывал. Но всхлипывания оборвались звонкой затрещиной. — Заткнись! Нам завтра рано на работу вставать! Людям выспаться надо! — Извините. — еле слышно прозвучал чей-то плачущий голос. Элла замерла, боясь лишний раз пошевелиться. Она плакала беззвучно.       Рано утром, еще до рассвета, едва только ей удалось задремать, как яростный окрик надзирательницы вернул ее к кошмарной реальности.       На построении во дворе все дрожали от утреннего холода и страха неизвестности, что уготовил им новый день. В этот раз их не сопровождали эсэсовцы, только немки-надзирательницы, и Элла обрадовалась хотя бы тому, что ей не придется снова столкнуться с обладателем холодных глаз. Хотя, если подумать, то вряд-ли эти ведьмы из вспомогательных частей СС были лучше своих коллег-мужчин. В их жестокости и бессердечии Элла уже смогла убедиться вчера. Но они по крайней мере были вооружены лишь дубинками, удар которой ей как раз и довелось испытать на себе. Как она поняла позже, в женской части лагеря мужчины появлялись редко, да и то, как правило, в присутствии женщин-надзирательниц. Они занимались исключительно охраной лагеря, предоставляя право распоряжаться его внутренними делами женскому персоналу.       После построения и переклички по номерам, всех новеньких приставили к работе, распределив их по группам так, чтобы в нее входили и те заключенные, которые находились здесь дольше. Таким образом, они должны были учить и наставлять своих подопечных. У каждой группы был свой лидер, командующий процессом работы. Элла оказалась в команде из десяти женщин, пятеро из которых были совсем молодыми девушками, почти одного возраста с ней, некоторые из них были из Польши, остальные из немецких городов. Все они были еврейками. Лидер группы, пожилая женщина по имени Гила, показала им швейный цех, в котором они должны будут работать по четырнадцать часов в сутки. Для Эллы, которая никогда не сидела за швейной машинкой и, сказать по правде, даже не умела иголку в руках держать, эта работа оказалась сущим адом. Она сразу же исколола себе до крови все пальцы. От голода и усталости все мелькало перед глазами, а грохот швейных машин оглушал ее. Время до обеда тянулось ужасно медленно и ей казалось, что сейчас она потеряет сознание и тогда уж ее точно пристрелят. Она видела, как надзирательницы с дубинками в руках ходили между рядами и били по рукам женщин, которые, по их мнению, работали слишком медленно. Элла уже знала, насколько болезненны эти удары, и потому старалась изо всех сил. На обед была отвратительная на вкус похлебка с черствым куском хлеба, которая совсем не утоляла голод, а потом снова работа, до самого вечера. К концу дня девушка валилась с ног от усталости. В эту ночь и во все последующие она спала, как убитая, позабыв обо всем на свете.       Она не знала, как долго еще сможет продержаться, чувствовала, как с каждым днем силы покидают ее. Все ее дни были теперь одинаковыми, они тянулись сплошной безрадостной чередой построений и тяжелой работы. Девушка не могла понять, как некоторым хватает силы так стойко переносить эту безнадежность и не впадать в полное отчаяние. — Жизнь продолжается, — часто повторяла ей Роза, девушка, что работала вместе с ней и спала на соседней койке. — И она полна возможностей. Мы не будем прозябать здесь вечно. Когда-нибудь они нас отпустят. Они вынуждены будут это сделать, потому что нас и так слишком много и скоро им некуда будет помещать новых заключенных. Этот аргумент казался Элле наивным, как и сама Роза со своим глупым оптимизмом. Они были одногодками, обоим было по восемнадцать лет, но Элле она казалась сущим ребенком. — Вот бы нас перевели на какую-то работу полегче. — вздыхала Роза, с завистью посматривая на женщин, что сортировали одежду и вещи, отобранные у заключенных. — Я вообще не создана для физической работы. Мои родители педагоги и я должна была пойти по их стопам, если бы не нацистская власть. Я не смогла поступить в университет лишь потому, что я еврейка, подумать только! — Говори потише. — предупредила ее Элла. На рабочем месте вообще было запрещено разговаривать между собой и надзирательницы нещадно били нарушающих этот запрет. Они чинно прохаживались вдоль рядов швейных машин, останавливаясь возле той или иной работницы, чтобы сделать резкое замечание и заставить переделать работу. — Работайте быстрее! — покрикивали они, нагоняя на женщин страх одним своим видом и присутствием. Но по настоящему панический ужас охватывал всех, когда приходили с проверками из комендатуры лагеря. Комендант лично хотел видеть результаты работы. Он подходил с часами и засекал время, наблюдая, сколько строчек работницы успевают прошить в минуту. А за его спиной неотступно следовали, сопровождающие его солдаты СС. В такие моменты женщины боялись даже поднять глаза и мысленно молились лишь о том, чтобы комендант не остановился возле них. — Нам не нужны неуспевающие. Нам не нужно плохое качество. — Как-то сказал он, прохаживаясь между рядами. — Если вы не справляетесь со своей работой, мы не испытываем в вас надобности, мы заменяем вас другими. И каждая из работниц понимала, что происходит с теми, в ком нацисты больше не испытывают надобности. Никто не хотел быть неуспевающей. Все старались из последних сил доказать свою старательность и работоспособность. Гила сказала, что в прошлый раз, когда неуспевающими посчитали двоих женщин, их просто увели и никто их больше не видел. «Нацистские мрази.» — подумала про себя Элла, как только увидела солдат на пороге цеха. Они вошли не спеша, скрипя сапогами и озираясь по-волчьи, выискивая новых жертв. Элла пыталась унять дрожь в своих исколотых пальцах, а взгляд ее не отрывался от иглы, что с равномерным стуком двигалась по ткани. — Ты! — услышала она оклик надзирательницы за своей спиной. — Сходи за материалом! Девушка повиновалась, быстро и тихо выскользнув за дверь, стараясь не привлекать к себе внимания солдат и коменданта, которые в данный момент стояли к ней спиной. Она быстро пересекла небольшой двор, отделяющий рабочие цеха от подсобных помещений и спустившись по лестнице в подсобку, захватила большой ящик с тканями. Он был довольно таки тяжелым и обратно девушка возвращалась медленно. Она заметила у двери в цех четырех эсэсовцев. Похоже, они вышли и стояли там в ожидании остальных. Элла понимала, что ей никак не проскочить мимо них незамеченной и ее внутренности сжались в тугой комок. Один из них обернулся и она столкнулась с тем самым холодным взглядом, который видела в день своего прибытия в Заксенхаузен. В этот раз он не отвел его в сторону, пристально ее разглядывая. Но в этих голубых глазах было все то же нескрываемое презрение и чувство собственного превосходства. Элла почувствовала, как ее сердце с глухим ударом полетело куда-то в пропасть, а земля будто сама уходила из под ног. Она хотела поскорее убежать, скрыться от этих глаз, свои собственные опустив в землю, но вдруг споткнулась и, едва не упав, выронила ящик из рук, и рулоны ткани покатились по земле. Наклонившись, чтобы их поднять, она услышала смех за своей спиной и не оглядываясь, дрожащими руками бросая ткани в ящик, подхватила его и кинулась в дверной проем. — Эй ты, тысяча девятьсот двадцать один! — услышала она свой номер. И сердце ее остановилось. *Liebe macht frei - Любовь делает свободным