Часть 2

Заксенхаузен, 1941, Германия       После цветущей и солнечной Франции, где он был обласкан теплыми лучами и взглядами красавиц, оказаться здесь, в этом удушливом и мрачном месте, где сам воздух давил на плечи грузом скорби и безнадежности, было для него сущим приговором. Фридрих знал, что заслужил его. Он подвел фюрера и Германию, не справился с возложенной на него задачей, и теперь оставалось лишь достойно принять справедливое наказание.       Оказаться в охране концентрационных лагерей не было чем-то почетным в рядах СС. Сюда обычно переводили солдат после тяжелых ранений, которые больше не могли сражаться, либо же провинившихся и не оправдавших ожиданий начальства, таких, как он. Конечно, попадали сюда и те, кому просто, так или иначе, не особо повезло. Как часто шутил его товарищ Вернер: «Кто-то ведь должен утилизировать мусор.» Бесспорно, в глубине души он считал себя способным на большее. В нем все еще были живы его юношеские мечты о подвигах и славе, но им вскоре было суждено увянуть в этих стенах, за колючей проволокой. — Ты способный парень, Фридрих. — говорил ему командир, когда писал рекомендацию для перевода. — Ты допустил ошибку, да, но я верю, что ты непременно ее исправишь. Такие, как ты, нужны Рейху. Там, куда тебя направляют, у тебя будет возможность доказать свою пригодность и верность фюреру. Мы не выбираем, где служить, но мы везде должны это делать с честью. И он служил. Позабыв о своих гордых мечтах и высоких идеалах, выполнял приказы без лишних мыслей и сомнений.       Служба в Заксенхаузене не была тяжелой, лишь скучной и унылой. В его обязанности входило сопровождать начальство и непосредственно охранять территорию лагеря, встречать новоприбывших заключенных и следить за дисциплиной среди солдат, что находились в его подчинении. Как офицер, он должен был распределять между ними задачи, назначать дежурных на посты, некоторых на сторожевые башни, некоторых по периметру лагеря и возле бараков. Смена дежурных происходила каждые четыре часа, в перерывах между которыми солдаты могли отдохнуть в бараках для эсэсовцев, что стояли напротив бараков, в которых жили заключенные. Они, конечно, были лучше оборудованы, построены из кирпича, а не из прогнивших досок, в них можно было поспать, так как смена длилась от двадцати четырех часов, бывало и по несколько суток. Чаще всего они работали сутки через двое. Выходные дни проводили в лагере для частей СС, что так предусмотрительно был расположен в десяти минутах ходьбы. В случае, если эти дикари взбунтуются, столь близкое соседство будет спасительным. В глубине души Фридрих даже хотел, чтобы это произошло, тогда бы у него появилась возможность проявить себя, подавив восстание. Но эти бесхребетные овцы даже не думали сопротивляться, и от злости оставалось лишь подгонять их прикладами винтовок в спину.       В свободное время он с товарищами упражнялся во дворе, где все было специально оборудовано для занятий спортом. Ариец всегда должен держать себя в форме. Особенно в таком месте, как это, где и заняться то больше было нечем. Он давно уже перечитал все книги, что привез с собой и не было спасения от той гнетущей скуки и уныния, что охватывали его после каждой смены. Он находился здесь недавно, но ему уже приелись серость и уродство Заксенхаузена, все эти отвратительные еврейско-славянские физиономии, всякого рода извращенцы и отщепенцы общества, которых сюда отправляли. Среди них были гомосексуалисты, коммунисты и душевные калеки всех мастей, предатели Родины и дегенераты.       Еще учась в Берлинской Наполе* он узнал, что из себя представляет недочеловек, а проходя краткий курс подготовки в специальном лагере СС перед отправкой сюда, он узнал, как с ним следует обращаться. И каждый раз, когда в нем шевелилось некое чувство сострадания к несчастным узникам, он напоминал себе, что они не люди, а всего лишь био-масса, не способная мыслить и чувствовать, созданная природой лишь для грубого, физического труда. Работать на арийцев - честь для них. Но стоит только дать им малейшее послабление, как они обленятся, начнут хитрить со всей, свойственной их низменной натуре, изворотливостью и подлостью. Тогда они не будут представлять никакой пользы для арийской расы, для Рейха, тогда они станут лишь паразитами на теле Земли, которых нужно уничтожать.       С такими мрачными мыслями молодой светловолосый унтерштурмфюрер* собирался на очередную смену. Черная униформа с рунами в петлице сидела на нем безупречно, облегая его стройную и подтянутую фигуру. Высокий рост и широкие плечи, точеный профиль с идеально ровным и прямым носом, слегка выступающий волевой подбородок ,тонкая, четко очерченная линия губ и глубоко посаженные, ярко голубые глаза. Фридрих представлял собой идеальный образец арийца. Его внешность приводили в качестве примера чистого представителя нордической расы в Наполе. А толку? Все равно в результате он оказался здесь. Тяжело вздохнув, он в последний раз взглянул на себя в зеркало, надевая пилотку с «мертвой головой» и поспешил во двор, где его уже ждала машина и его взвод. — Сегодня привезли новую партию заключенных, всем быть начеку! — напомнил он своим парням, запрыгивая в машину.       Проезжая в ворота внутреннего лагеря, огороженного двойным забором с колючей проволокой, к которой вдобавок был подсоединен электрический ток, они обменялись приветствием с патрульными, которых сменили в карауле. — Шрайдер! Ты нужен мне со своими ребятами на построении. — обратился к нему комендант. Он всегда лично наблюдал за прибытием новых заключенных и сразу отсортировывал тех, что казались ему слишком слабыми, хилыми и непригодными к работе. После обязательной дезинфекции их всех выстраивали на плацу и зачитывали им правила. Это была стандартная процедура, которую Фридрих ненавидел всей душой. Стоять и смотреть в упор на жалких, перепуганных уродцев, что с соплями и слезами на глазах взирают на тебя так, будто ты их сожрать хочешь. Трусливые, гнусные создания, способные вызвать лишь презрение. Повезло еще, что не его смене пришлось встречать их с поезда, грязных, немытых и вонючих. Фридрих опасался подцепить от них что-то заразное, несмотря на то, что был тщательнейшим образом привит перед отправкой сюда, как и вся лагерная охрана и сотрудники. Да, сам этот факт тоже казался ему унизительным, что его, чистокровного арийца, вакцинировали против всего, что только можно вообразить, словно какого-то пса!       Они все выстроились в ряд, держа оружие наготове, как будто в этом была необходимость. Навстречу им вывели перепуганных и дрожащих женщин с обритыми головами. В прошлый раз он хотя бы присутствовал при построении мужчин-заключенных. Да уж, достойное применение всем его талантам. Стиснув челюсти покрепче и загоняя поглубже все эмоции, Фридрих пытался делать вид, что все это не вызывает у него отвращения. Однако, оно слишком ясно читалось на его красивом лице. Здесь был не только его взвод. Вернер со своими солдатами тоже стоял рядом, и Отто. «Слишком много чести для каких-то обритых евреек.» — пронеслось в голове. Он даже не смотрел на них, все они, по сути, были одинаковы, всего лишь безликая масса недолюдей, лишенная любого человеческого облика. «Они просто неодушевленные предметы, созданные, чтобы служить для определенных нужд.» - подумал он, когда ощутил на себе чей-то пристальный, пронизывающий взгляд. Черные глаза одной еврейки смотрели на него с такой нескрываемой, жгучей ненавистью, что столкнувшись с ними, он не выдержал и отвел взгляд в сторону. Разве может неодушевленный предмет так смотреть? Взгляд этой еврейки будто прожигал его насквозь, от него сделалось как-то не по себе. Он, конечно, и раньше испытывал на себе подобные взгляды. Когда заключенные проходили мимо него, то кланялись, снимая свои арестантские тюбетейки, и покорно опускали глаза в землю, но потом он спиной чувствовал, какими взглядами они его провожали. И все внутренности сжимались в тугой комок. Пожалуй, это было худшим в его службе здесь. Он всегда в таких случаях лишь ровнее выпрямлял спину и никогда не оборачивался. «Ты чудовище.» - говорили все эти взгляды громче любых слов, проникая ему глубоко в сердце. То же самое выражал и этот презрительный взгляд. Ему не хотелось кого-то выделять из биомассы унтерменшей, но, сам того не желая, он запомнил обладательницу черных, злых глаз.       Когда это еврейское стадо разогнали по баракам, к нему подошел Вернер и, закуривая сигарету, сказал: — Сегодня Грета на службе, ты бы сходил к ней. Она будет рада тебя видеть. — он затянулся глубоко и, выпуская в сторону струйку дыма добавил, — Да и тебе, думаю, будет приятно увидеть арийскую девушку после всех этих крысиных мордочек. — он улыбнулся, хлопая Фридриха по плечу. Они с Вернером были в одном звании и знали друг-друга еще со времен Наполы. Вернер был на год старше его и считал, будто это иногда дает ему право примерять на себя роль наставника. Они вместе ходили к девушкам из вспомогательных частей СС, служащим в лагере, хотя официально это и было запрещено. Вернер ухаживал за Хильдой и, насколько Фридрих понимал, у них все уже было достаточно серьезно. Своего товарища же он познакомил с подругой Хильды Гретой, притащив его в первый раз чисто за компанию.       Грета была высокой, красивой блондинкой и на нее действительно приятно было смотреть, но сердце Фридриха почему-то оставалось к ней холодно. Он видел, как она старается ему понравиться и пытался отвечать взаимностью, но после расставания со своей невестой, он так и не смог никого полюбить, и думал, что вряд-ли ему это когда-либо удастся. В последнее время он чувствовал, как сердце его черствеет в этой мрачной обстановке, и ничего не мог с этим поделать.       Девушки из вспомогательных частей СС не жили в лагере, они приезжали на работу из Ораниенбурга или Берлина. Чаще всего для работы надзирательницами отбирали крепко сложенных и сильных женщин, в некотором роде мужеподобных. Но попадались и стройные, утонченные красавицы, вроде Греты. Он не понимал, что она вообще забыла в этом омерзительном месте. Почему бы ей не выйти замуж, не посвятить себя дому, семье? Хотя, возможно с этой целью она и здесь. Он слышал, что многие девушки идут служить во вспомогательные части СС только ради того, чтобы познакомиться с молодыми и неженатыми эсэсовцами. — Фройляйн Дорн, можно вас на минутку? — легонько постучав в приоткрытую дверь служебного помещения, он заметил, что девушки что-то писали, сидя за столом. Он не стал входить, зная, что и без того нарушал устав, заявляясь вот так на женскую территорию. Оперевшись плечом о стену и заложив руки в карманы, он ждал ее на улице. — Герр Шрайдер! — Грета тут-же оживилась и вскочив из-за стола, машинально поправляя и без того идеально сидящую на ней одежду, выскользнула за дверь. — Да, можно и не на одну. Я как раз заканчивала работу и… — Она улыбалась, все еще разглаживая воображаемые складки на одежде. — Нет, я на службе. — прервал он ее. — Я на самом деле зашел только спросить, Грета. Как насчет съездить на выходных вместе в Берлин? Ты говорила, что не часто там бываешь в последнее время. Я мог бы организовать машину. Прогуляемся, посидим где-нибудь. Я подумал, что тебе хотелось бы немного развеяться. Эта обстановка угнетает. — Да, конечно, я с радостью! — девушка просто светилась счастьем. — Мне тоже надоела эта обстановка. Я люблю Берлин и хотела бы побывать там с тобой. Можно было бы поехать в воскресенье. — В воскресенье у меня смена. Может быть во вторник или в среду? В понедельник я буду отсыпаться. — К сожалению, я работаю и во вторник, и в среду. — она заметно погрустнела, но вдруг о чем-то вспомнила и бросив ему, — Подожди, я сейчас, — побежала в комнату, вытащила из тумбочки блокнот и быстро вернулась обратно. — Предлагаю сверить наше расписание, так будет проще. — Хорошая идея. У меня его нет с собой, но я могу посмотреть и сверить позже, если ты дашь мне свое расписание. — Без проблем, конечно. — девушка протянула ему блокнот и снова улыбнулась, случайно коснувшись его руки, и робко опуская взгляд. Фридрих не почувствовал ничего. — Ладно, я выберу день и предварительно сообщу тебе. — Договорились. — она осторожно приблизилась к нему, в надежде, что он поцелует или обнимет ее на прощание, но он лишь холодно произнес: — Хорошего вечера, Грета.       Той ночью небо над лагерем было звездным. Стояла такая тишина, что можно было слышать удары собственного сердца. Расставив часовых по всем постам, Фридрих Шрайдер, двадцатилетний унтерштурмфюрер СС, смотрел на звезды и старался просто ни о чем не думать, ни о своем прошлом, ни о будущем, ни о тех мечтах, которым не суждено было осуществиться. Но мысли так и лезли в голову, вытесняя одна другую, не позволяя его усталому сердцу обрести хоть мгновение покоя. И как ни старался он представить светлый образ Греты, ее сияющую улыбку, перед его мысленным взором снова и снова возникали черные, бездонные глаза еврейки, наполненные ненавистью к нему.       Утром его настроение не улучшилось. Один из подчиненных доложил, что заключенный под номером 240 отказывается сегодня выходить на работу по причине того, что у него украли обувь. — В военное время, когда открылся второй фронт и нашей армии важен каждый патрон, каждая отлитая пуля, ты предлагаешь остановить производство из-за того, что какой-то вонючий жид, такой же, как ты, стащил у тебя ботинки? — Фридрих окинул сгорбившегося, щуплого паренька, над физиономией которого уже, как следует поработали его солдаты, презрительным взглядом с головы до босых ног. — Ваш барак ведь работает на оружейном заводе, верно? — он снова заглянул в бумаги, что держал в руках, не ожидая ответа на свой вопрос от перепуганных евреев, которых выстроили перед ним в ряд. — Да, верно. — он кивнул, перелистывая документы в папке и неспешно прохаживаясь перед строем заключенных. Они каждый день работали за пределами лагеря. В четыре часа утра у них было построение, после чего под вооруженным конвоем они отправлялись на работу в Ораниенбург. — Простите, — чуть слышно отозвался босоногий еврей, переминаясь с ноги на ногу от холода. — Но я же не могу целый день работать босиком. До завода долго идти. — Не можешь? — Фридрих прекрасно расслышал каждое его слово и, резко захлопнув папку с бумагами, остановился прямо перед ним, пронизывая, опустившего глаза еврея, своим колючим, холодным взглядом. — Если тебе прикажут, ты будешь работать не только босиком, но и голышом. Тот, кто здесь чего-то не может, долго здесь не задерживается. Еврей покорно молчал, не смея поднять глаз. — Выдайте ему новые ботинки. — наконец обратился унтерштурмфюрер к подчиненным, что ждали его дальнейших распоряжений, и добавил, — На два размера меньше! А вора найдите и поступите с ним согласно инструкции. Да, сегодня у него было плохое настроение.       Последующие дни не принесли Фридриху ничего, кроме обычной рутины и таких-же мрачных размышлений о жизни. — Пока мы проводим свою молодость здесь, среди отбросов, наши войска продвигаются на Восток. — говорил он Вернеру, который, как всегда, затягивался сигаретой, напуская на себя равнодушный вид. — И лавры победителей достаются другим. — Ты не рад победам Рейха? Скоро мы дойдем до Москвы. — Я горжусь каждой победой Рейха, но ты понял, о чем я! Вернер выпустил изо рта очередную струю дыма, запрокидывая голову. — Ты бросал бы эту гадость. Забыл, как нас учили? Здоровые и чистые легкие еще никому не помешали. Реплика Фридриха осталась без ответа. — Знаешь, тебе еще может улыбнуться удача. — вместо этого задумчиво произнес Вернер, глядя вдаль. — Возможно, ты еще успеешь повоевать во славу Рейха. Чего нельзя сказать обо мне. После ранения, полученного в Польше, он старался скрывать свою хромоту, но Фридрих видел, какую боль ему причиняет это увечье и предпочитал никогда не затрагивать с ним данную тему.       После нескольких выходных, как обычно, проведенных в интенсивных тренировках, что помогали ему избавляться от ненужных мыслей, Фридрих вернулся к работе, в которой ничего никогда не менялось и все дни были одинаковы, как близнецы. Те же проверки, назначение постов и наказания для провинившихся заключенных. Наверное пора было смириться с тем, что его жизнь всегда будет такой, и научиться находить в своем положении те маленькие радости, что находили другие. Чувство превосходства над теми, кто перед тобой пресмыкается. Упоение властью над их жалкими жизнями. Удовольствие от некоторого рода издевательств над ними. Он думал, что рано или поздно к этому придет, когда его сердце окончательно зачерствеет. Возможно, тогда ему станет легче.       Комендант, которого он сопровождал со своими солдатами по рабочим цехам лагеря, говорил, что давно уже не воспринимает заключенных даже как некое подобие людей, для него они были лишь механизмами, когда одна деталь плохо функционировала, ее нужно было просто устранить, заменив другой. «Они двигаются, разговаривают, смотрят на тебя, но в них нет ничего, они не чувствуют.» — снова повторял себе Фридрих, следуя за комендантом. В фабричном цехе было настолько душно, что он не мог представить, как эти заключенные женского пола могли это выдерживать, работая в таких условиях весь день. В помещении было трудно дышать. Выйдя с несколькими товарищами на улицу, он с наслаждением вдохнул прохладный, свежий воздух. — Смотри, какое чучело идет. — усмехнулся один из его товарищей. Фридрих обернулся, проследив за его взглядом и снова столкнулся с большими, черными глазами той самой еврейки. Она спешила, пересекая двор, с огромной коробкой в руках, видимо, возвращалась из подсобки в цех. В этот раз ее взгляд не был столь дерзким, в нем скорее читался страх, что вызвало в нем некое удовлетворение. Правильно, пусть боится, пусть знает свое место, как и все остальные. Не он должен отводить взгляд и ощущать… Ощущать что? Неловкость? Вину? Его учитель в Наполе говорил, что ариец никогда не опускает глаз, а представители низших рас всегда отводят свои глаза, не выдерживая его взгляда, как животное не может выдержать прямой взгляд человека. Словно подтверждая его мысли, девушка вдруг споткнулась и, чуть не упав сама, выронила ящик, который несла, и его содержимое покатилось по земле. Эсэсовцы не смогли сдержать смеха. Девушка тут же кинулась собирать рулоны ткани, выпавшие из ящика, при этом не глядя на стоявших рядом мужчин. Фридрих смотрел, как она ползает по земле, с нескрываемой насмешкой. Его взгляд скользнул по ее худенькой фигурке и остановился на номерном знаке, нашитом на одежде. Дата его рождения. На какое-то мгновение это почему-то его озадачило.        Еврейка, так и не осмелившись больше взглянуть на него, подхватила свой ящик и кинулась бежать. — Эй ты, тысяча девятьсот двадцать один! — насмешливо окликнул он ее. Девушка замерла на месте и, медленно повернувшись, на негнущихся ногах пошла к нему. — Это твое. — он взглядом указал на косынку, что осталась лежать на земле. — Ты обронила. Девушка, похоже, этого даже не заметила, машинально коснувшись рукой своей обритой головы. Поставив на землю свой тяжелый ящик, она присела, чтобы поднять косынку, но он наступил на нее своим сапогом. — Нужно быть внимательнее. — его голос прозвучал вкрадчиво и сурово, хотя в какой-то момент ему хотелось рассмеяться. Девушка, что смотрела на него так, будто хотела убить, теперь сидела на корточках у его ног, боясь даже взглянуть на него. Она отчаянно дергала свой платок, пока он наконец не сжалился и не убрал свою ногу. За спиной послышались смешки его товарищей, а еврейка тут же поспешила подняться и водрузить косынку себе на голову, при этом все же метнув на него короткий ненавистный взгляд, словно молнию. — Отто, скажи, что нам с ней делать, с этой неуклюжей еврейкой? — обратился он к одному из товарищей, не сводя взгляда с раскрасневшейся и напуганной девушки. Он мог бы еще поучить ее покорности. — Отпустим ее, пока она не обмочилась от страха. — хохотнул парень. — Ей пора работать, производство простаивает. Фридрих искривил губы в презрительной усмешке. — Что вы там шьете? — спросил он ее, хотя и сам знал ответ на этот вопрос. Просто хотелось заставить ее вымолвить хоть слово. — Форму для заключенных. — процедила она сквозь зубы. — Я могу идти? — Иди, — сухо отрезал он, и словно выплюнул, презрительно и с отвращением, — Еврейка. *Напола – национал-политическая школа в Третьем Рейхе, приравниваемая к высшему учебному заведению, где юношей воспитывали в идеалах национал-социализма и готовили ко вступлению в СС *Унтерштурмфюрер – звание в СС, аналогичное младшему лейтенанту