Часть 4

      Ему давно уже никто не отказывал. С тех пор, как он впервые надел черную форму СС, его желания стали беспрекословными приказами для тех, кто стоял ниже. Солдаты уважали его и выполняли все команды. Девушки готовы были удовлетворить любое его желание, это читалось во взглядах, которыми они его провожали. И тем сильнее задевал его этот отказ. И от кого? От заключенной еврейки! Она была никем, просто грязью под его ногами. Но тем не менее посмела ему перечить! Предпочла драить сортиры, нежели петь для него.       Разве он многого хотел? Просто послушать ее голос. В этом месте, в котором не было ничего, кроме боли и серой безнадежности, ему захотелось насладиться чем-то прекрасным, ему так этого здесь не хватало. Какой неуместный эпитет для жалкой еврейской твари! Как неестественно и кощунственно звучит слово «красота» применительно к ней. Но Фридрих вынужден был признать, что у девушки есть определенные музыкальные способности. Конечно, это нельзя было назвать талантом, но когда он вошел и она играла на пианино, что-то тихонечко напевая, у него возникло чувство, будто он в церкви, на рождественском богослужении, которые посещал, будучи еще ребенком. И на какой-то короткий миг внутри стало светлее. А потом она увидела его и замолчала. Нежная музыка, что звучала из под ее пальцев, оборвалась. Остался только страх и ненависть в ее взгляде.       Она дарила свою музыку и голос этим грязным отщепенцам, таким же, как сама, но не ему, для него предназначалось лишь презрение. Как смеет она презирать его, представителя высшей расы?! От него зависела ее ничтожная жизнь! Разве она этого не понимала? Вероятно, понимала, но ненавидела его так сильно, что готова была умереть, но не подарить ему хоть крупицу желаемой радости и света в этом проклятом месте.       Уже неделю не прекращались дожди, что усугубляло и без того унылое состояние. Фридрих не понимал, почему все еще не может выбросить из головы ее злые слова, ее взгляд, обреченный и в то же время устремленный на него с вызовом, когда он, сам не понимая зачем, пришел в пустой барак, который она убирала. — Тебе не обязательно проводить так все свои выходные. — он остановился на пороге, глядя, как она ползает с тряпкой по грязному, дощатому полу. — Ты можешь отдыхать вместе с остальными, если не будешь такой упрямой. Он правда пытался быть добрым и не хотел наказывать или запугивать ее! Но она перечеркнула все его благородные намерения, когда, не отрываясь от работы, даже не взглянув на него, бросила с явной издевкой в голосе: — Благодарю за заботу, но я уже привыкла. Он смотрел, с каким усердием она начищает пол, будто старается протереть в нем дыру, и в его сердце закипала ярость. — Так ты хочешь провести с тряпкой в руках, на коленях, среди грязи всю свою жизнь? — он все еще старался казаться невозмутимо спокойным, но в каждом шаге, с которым он приближался к ней, чувствовалась угроза. — Или все же будешь послушной жидовкой и споешь для меня? На секунду она замерла у его ног, прекратив тереть пол, а потом подняла голову, и в ее глазах горел такой вызов, такая непокорная дерзость, какую невозможно было ожидать увидеть в таком маленьком, жалком и слабом существе. — Это, — сжимая в руке половую тряпку и обведя взглядом полутемный барак, произнесла она, — И в половину не так грязно, как петь для вас. Они смотрели друг на друга и оба не могли поверить в то, что она это сказала. Чувство, что он ощутил внутри, неприятно сдавило ему грудь. — Здесь слишком мокро. — он ударил носком сапога по ведру с водой и оно с грохотом опрокинулось, заливая все вокруг. — Прибери. Фридрих помнил, как она вздрогнула, будто ожидала, что он ударит не по ведру, а по ней. Почему он просто не пристрелил ее? Будь на его месте Вернер, он бы так и сделал. Не в том ли причина, что ему еще никогда не доводилось собственноручно отнимать чью-то жизнь? Сейчас, стоя на плацу, под моросящим осенним дождем, рядом со своими солдатами, он снова задумался об этом. — Что значит для мужчины впервые убить? — Комендант расхаживал перед ними, пристально вглядываясь в каждое лицо. — То же самое, что для женщины лишиться девственности. — изрек он, и губы его тронула кривая ухмылка. — Никто из нас не забудет свою первую пролитую кровь. Это то, что сделало нас мужчинами, превратило из невинных юнцов в воинов, холодных и безжалостных! — он окинул полным гордости взглядом своих эсэсовцев, что выстроились перед ним в ряд. Каждый из них представлял собой идеальный образец арийской расы. Все они смотрели прямо перед собой, холодными, немигающими глазами, туда, где толпилась перепуганная горстка евреев, и их лица не выражали ничего, кроме готовности исполнить приказ. — Эти заключенные, — с презрением взглянув на них, продолжил комендант. — Эти евреи, отблагодарили нас за хлеб, который мы на них тратим, тем, что посмели нас обворовывать! Вы знаете, для чего они здесь и что нужно делать. — Фридрих хотел было отдать приказ своим бойцам, тем из них, которые обычно выполняли такие задачи и были привычны к крови, но комендант остановил его, вскинув ладонь. — Но прежде чем мы начнем, я хочу, чтобы на представлении было достаточно публики. Приведите их всех! Пусть видят, что бывает с теми, кто нарушает правила. Впредь казни будут проходить публично, это будет им наглядным уроком.       Пока солдаты сгоняли заключенных из всех бараков на площадь, комендант, удовлетворенно улыбаясь, прохаживался в ожидании перед теми, кто остался. — Я хочу, чтобы это сделал один из вас, — решительно произнес он, внимательно разглядывая каждого солдата. — Они не должны умереть одновременно, пусть дожидаются своей очереди, по одному.       По мере того, как площадь заполнялась людьми, испуганно галдящими и не понимающими, зачем после рабочего дня их всех привели сюда, подгоняя прикладами винтовок, лицо коменданта приобретало все более оживленный вид. Его глаза возбужденно светились в предвкушении интересного зрелища. Он приказал построить всех таким образом, чтобы никто не упустил из виду то, что им предстояло увидеть. Заключенные, конечно, догадывались, какого рода представление их ждет. Женщины испуганно жались друг к дружке. Мужчины, которых выстраивали отдельно, с противоположной стороны, взирали на происходящее с угрюмым молчанием. — Ну что ж, — довольно потирая руки, комендант повернулся к ожидающим своей участи евреям, а потом, снова взглянув на подчиненных, спросил. — Кто из вас хочет ими заняться? Есть добровольцы? — Есть, герр оберфюрер! — Один из солдат лет тридцати тут-же решительно шагнул вперед. На что комендант лишь довольно усмехнулся. — Похвально, Шмидт. Но для вас это не внове. А я бы хотел посмотреть, на что способны молодые, те, что с нами не так давно. — Шрайдер! — он замедлил шаг, идя вдоль строя и остановился возле Фридриха, глядя ему прямо в глаза. — Западный фронт. Вы служили во Франции до того, как попали к нам. Вам, конечно, уже доводилось убивать? — Никак нет, герр оберфюрер. — честно ответил он, не отводя взгляда. — Не доводилось. — Вот как. — в голосе коменданта проскользнула нотка удивления и, как показалось Фридриху, разочарования. Пожалуй, несложно было догадаться, кого он выберет. Молодой унтерштурмфюрер видел, как тот уже собирался отдать приказ, но в последний момент его взгляд скользнул по солдату, что стоял справа от него. Совсем юный, только на прошлой неделе прибыл из Берлина после вступления в СС. — А вам доводилось, рядовой…? Как ваша фамилия? — комендант переключил внимание на юношу. — Никак нет, герр оберфюрер! — отчеканил тот, не моргая и глядя строго в одну точку перед собой — Моя фамилия Гральмс. — Сколько вам лет, рядовой Гральмс? Фридрих обратил внимание, как бегают глаза коменданта, перескакивая с него на юного солдата, оценивая, выбирая. — Восемнадцать, герр оберфюрер! — Восемнадцать… — удовлетворено повторил комендант, словно, смакуя эту цифру. — Самое время, чтобы мальчику стать мужчиной. Устроим тебе посвящение. Фридриху показалось, что парень даже не сразу понял, что от него требовалось. — Выполняйте приказ, рядовой. Поставьте этих евреев к стенке и расстреляйте. — пояснил комендант, когда юный эсэсовец, с пистолетом в руке, приблизился к трепещущей кучке заключенных. — Стреляйте в голову. Это совсем просто. — Слушаюсь, герр оберфюрер!— юноша старался придать своему голосу как можно больше решимости, но Фридрих заметил, как у него дрожали руки, когда он направлял дуло пистолета в затылок первому заключенному, благо тот сам безмолвно повернулся лицом к стене, облегчив стреляющему задачу.       Унтерштурмфюрер вздохнул с облегчением, когда выбрали не его. Конечно, он выполнил бы приказ, если бы пришлось, но он не хотел, чтобы его первое убийство было таким. На виду у всех. Сразу пятерых. Ему было искренне жаль юного Вильгельма.       Первый выстрел оказался не совсем удачным. Он забрызгал себе кровью лицо и одежду, а еврей хрипел, корчась в судорогах на земле. Парень растерялся и не знал, что делать, на его лице отразился ужас и отвращение. Те евреи, что ждали своей очереди, начали голосить и скулить, умоляя о пощаде, тем самым приводя бедного Вильгельма в еще большее замешательство. — Герр оберфюрер! Разрешите мне! — кто-то из солдат вызвался помочь юнцу, но комендант отмахнулся от него и с усмешкой на губах произнес: — Все хорошо, продолжайте, рядовой. Просто сделайте еще один выстрел. Вильгельм выстрелил еще раз, на этот раз прикончив еврея. Но остальные заключенные отказывались становиться к стенке, они начали падать на колени, умоляя сохранить им жизнь.       Фридрих подумал о том, что мог быть сейчас на месте Гральмса. То, что происходило, было омерзительно, это была самая настоящая бойня.       Заключенные, что наблюдали за этим, начали шуметь и возмущаться, кто-то плакал, и солдатам приходилось успокаивать их окриками и ударами.       Вильгельм умоляюще вскинул глаза на коменданта, в надежде, что тот остановит эту пытку, но он лишь подал знак продолжать, явно недовольный произошедшей заминкой. Гральмс застрелил еще троих, прямо на коленях, но на четвертого не хватило патронов, так как на некоторых из них ему пришлось потратить несколько пуль. Дрожащими руками он принялся перезаряжать пистолет, в то время как последний из обреченных на смерть, стоя на коленях, рыдал и лепетал что-то вроде: «Пожалуйста, не надо, не убивайте меня, я не хочу умирать.» Патроны рассыпались по земле и Вильгельм принялся лихорадочно их собирать, вызвав едкий смешок у коменданта. Остальные взирали на это, не выражая никаких эмоций, как будто происходящее является нормой.       Наконец-то Вильгельм зарядил пистолет и дрожащей рукой направив его в голову последнего заключенного, выстрелил.       Позвали заключенных, которые состояли во вспомогательных отрядах СС, чтобы они убрали тела. Остальным можно было расходиться. — Ничего, в следующий раз будет легче. — засмеялся комендант, хлопая Вильгельма по спине. — Зато теперь ты стал мужчиной!       — Ты сделал то, что был должен, выполнил приказ. Ты справился. — Фридрих поддерживал шатающегося парня под руку. — Идем. Все будет хорошо. Ты солдат. Возьми себя в руки! Но вместо этого Вильгельм упал на колени и его стошнило. — Вставай! — поднимая его, Фридрих заметил, что свидетелями этого зрелища были не только солдаты, но и некоторые из заключенных, что не успели разойтись. Они тут-же благоразумно отвернулись, сделав вид, что ничего не замечают.       Унтерштурмфюрер отметил про себя, что Вильгельм еще почти ребенок, мальчишка, не видевший ужасов войны. По крайней мере был им до этого момента. Теперь то он быстро повзрослеет. Но сделать с ним такое было крайне жестоко. К подобному нужно быть готовым.       Даже для него самого было тяжело находиться здесь, и это учитывая, что он больше года провел на службе во Франции, конечно, по большему счету в тылу, но кое-что повидать ему все же пришлось до того, как он попал сюда. — Иди умойся. Приведи себя в порядок. — слегка встряхнув его, Фридрих кивком головы подозвал к себе одного из солдат. — Ты пойдешь с ним. — и обращаясь к Вильгельму добавил. — На сегодня ты свободен. Отправляйся в лагерь, отдохни. — Фридрих понимал, что это все, что он может сделать для этого мальчишки. — И завтра тоже отдыхай. Я поменяю твои смены.       Как бы он сам чувствовал себя сейчас, если бы комендант выбрал его? Если бы не заметил рядом кого-то помоложе и «поневиннее»?       Вечером дождь усилился. Он лился холодными струями, смывая свежую еврейскую кровь. Но он не мог смыть всю ту грязь, что осталась в душе после увиденного. Может быть в надежде на это мнимое очищение молодой эсэсовец стоял под холодным ливнем, когда все попрятались и лагерь был окутан лишь шумом льющейся с неба воды и темнотой?       Он сам не знал, почему ноги привели его к тому бараку. Он не думал, что в такую пору может встретить ее здесь. Кому бы еще пришло в голову прогуливаться под холодным осенним дождем, кроме него самого? Но заметив отделившуюся от двери фигуру, он метнулся ей наперерез, заступив дорогу. Он узнал ее сразу. И в тот момент четко осознал, чего хочет. Она споет для него. Прямо здесь и сейчас, среди холода и грязи, под струями дождя, в этот мерзкий, отвратительный вечер, когда хочется выть от безысходности.       Она вздрогнула, столкнувшись с ним лицом к лицу и смотрела с ужасом и непониманием, чего он от нее хочет. Ее мокрая одежда облепила тело и по лицу стекали струйки дождя. — Что вам нужно? — пролепетала девушка. — Пой. — тоном, не терпящим возражений приказал Фридрих. — Мне плевать насколько это для тебя грязно, еврейка. Ты здесь никто. И у тебя нет выбора. Я приказываю, а ты повинуешься. — Я не буду петь для убийцы. — услышал он в ответ. Ее голос сорвался и дрогнул, но все равно прозвучал вызывающе дерзко. Так, что у него внутри все заклокотало от еле сдерживаемой ярости. И было что-то еще, не поддающееся объяснению. То, что укололо в самое сердце. Ему хотелось сказать ей, что он еще ни разу в жизни не убивал. Но вместо этого, словно в подтверждение ее слов, он достал свой «Вальтер» и щелкнув затвором, приставил дуло прямо к ее лбу. — В таком случае ты сдохнешь. — процедил он сквозь зубы. Он видел, как она вся задрожала и силилась вдохнуть, но дыхание ее стало скомканным и прерывистым.       Фридрих подумал о том, что рано или поздно это все равно должно случиться, так пусть она будет его первой. Почему нет? Почему не сегодня, не сейчас? Осталось лишь спустить курок и он станет тем, кем она его и так считает, убийцей. Она вздумала с ним играть, думает, что может безнаказанно дерзить ему, не подчиняться его приказам. Она думает, что сможет победить. Взять над ним верх. Нет, дело уже было не в пении. Он должен был ей показать, что ее слово и желание ничего не значит, что она здесь лишь для того, чтобы служить таким, как он. — Я считаю до трех. — глядя ей в глаза сказал Фридрих, оставаясь таким же хладнокровно спокойным. — Если ты не начинаешь петь, я спускаю курок. И на одну мерзкую жидовку в этом мире становится меньше. Я всем окажу большую услугу. — девушка прикрыла глаза, ее губы были плотно сжаты. — Ну что ж, один… — медленно начал считать он, уже давно не замечая, как дождь затекает за ворот его кожаного плаща. — Два… — ее упрямый рот приоткрылся, выдавливая какие-то тихие, еле слышные звуки, больше похожие на рыдания, чем на пение. — Громче! — потребовал он, и она в очередной раз вздрогнула от звука его голоса и, так и не открывая глаз, не желая смотреть на него, видеть его перед собой, запела какую-то старую еврейскую песню, тоскливую, как судьба ее народа. Слова песни сливались с шумом дождя, и казалось, что все это нереально, будто во сне. По щекам девушки струилась влага, и он не мог разобрать, дождь это или слезы. Когда, допев песню до конца, она все-же открыла глаза, Фридрих понял, что она плачет. — Вы довольны? — вскинув кверху подрагивающий подбородок спросила она, глядя на него глазами, полными слез. Фридрих опустил пистолет и, молча развернувшись, пошел прочь, но эти глаза продолжали его преследовать. Он почувствовал, как сильно продрог, а на душе сделалось совсем паршиво.