Часть 3

      Утро очередного рабочего дня встретило заключенных осенним холодом и моросящим дождем, капли которого противно затекали за ворот одежды. На построении все женщины стучали зубами и дрожали в своих тоненьких кофтах и юбках. — Когда нам выдадут что-то потеплее? — осмелилась спросить Гила на правах лидера своей рабочей группы. — Мы все мерзнем. Эта одежда не годится для осени. — У вас будет теплая одежда, когда вы ее сошьете, лентяйки! — раздраженно отрезала одна из надзирательниц. — Так что, в ваших интересах работать быстрее, не то и до зимы не успеете.       Видимо, надзирательницам тоже не хотелось мокнуть под дождем и они поспешили отвести работниц в цех, не задерживая их на построении, и даже пропустив ежедневную перекличку.       Заметив, как понуро, съежившись под струями усиливающегося дождя, по специальной трассе, что тянулась вокруг всей площади лагеря, бредут заключенные-мужчины, Элла впервые порадовалась, что она хотя бы работает в сухости и тепле. Эти бедняги тестировали обувь. Они должны были ходить в любую погоду, по асфальту, брусчатке, щебенке, по земле и грязи, не останавливаясь, с утра до вечера, лишь с коротким перерывом на обед. Иногда их заставляли не только ходить, но и бегать. Женщин на такой работе не использовали, но каждый раз, идя по утрам в свой цех и возвращаясь вечером обратно, Элле приходилось видеть этих изможденных и обессиленных людей, что, спотыкаясь, плелись по испытательной трассе, и ее сердце сжималось от жалости и сострадания к ним.       И сейчас она слышала грубые выкрики озверевших эсэсовцев, что подгоняли этих несчастных, заставляя их пробежаться вприпрыжку по дождевым лужам. Понятное дело, что им самим не нравилось в такую погоду находиться здесь, вместо того, чтобы сидеть где-нибудь в тепле, и они срывали свою злобу на заключенных, осыпая их руганью и ударами. Каждый их резкий окрик вынуждал девушку вздрагивать и внутренне сжиматься от страха.       Она заметила краем глаза, как эсэсовец остановил одного из бегущих мужчин и услышала его резкий, вкрадчивый голос, что каждым злым словом, будто клинком разрезал осеннюю морось. — Ты бегаешь так, чтобы не замочить штанов?! Думаешь, что обдуришь нас и останешься сухим, еврейская свинья?! — С парня, которому были адресованы эти слова, ручейками стекала вода и он, испуганно опустив глаза, хлюпал носом и ежился от холода в насквозь промокшем тонком пиджаке. — Хочешь, чтобы мы все мокли под дождем, пока ты будешь неспешно прогуливаться?! — одетый в кожаный плащ эсэсовец больно ударил его сапогом в колено, заставляя упасть и вскрикнуть от боли. — Если не хочешь бежать быстрее, то будешь ползти. — он брезгливо толкнул его носком сапога под зад, принуждая лечь животом прямо в лужу. — Падаль жидовская!       Хильда, надзирательница, что их сопровождала, удовлетворенно хмыкнула, обратив внимание на это, очевидно, забавное для нее происшествие, и уголки ее тонких губ изогнулись в некотором подобии усмешки. — Шагай быстрее! — она больно толкнула замешкавшуюся Эллу в спину. — Вас тоже следовало бы отправить туда на часок, курицы бесполезные! С такими, как вы, нельзя по-человечески, вы понимаете только грубую силу.       Элла ускорила шаг и сильнее сцепила зубы, чтобы не сорвалось с языка то, что погубит ее. Она видела, какой взгляд Хильда бросила на того эсэсовца, и как он посмотрел на нее в ответ. Уж не для нее ли он так старался, вынуждая несчастную жертву ползать по лужам на животе? Чтобы она заметила и одобрила? Чтобы на ее лице появилась эта мерзкая усмешка? Ох, каким же противным ей это показалось.       Если бы кто-то заставил этих выродков самих пройти через все то, через что они заставляли проходить заключенных! Элла поймала себя на мысли, что с радостью бы взглянула на это. Ей хотелось, чтобы они страдали за все то, что сделали с ней и ее семьей, со всем ее народом. Хотелось, чтобы они не просто сдохли, но были унижены. Все эти гордые нацистские выродки, что красовались в своей черной форме палачей, женщины, которых они пытались впечатлить своей жестокостью, все они! Хотелось втоптать в грязь всю их хваленую арийскую гордость. Они свято верили, что являются высшей расой, что они лучше и достойнее, чем все остальные, сильнее, красивее, умнее, и что это дает им право обращаться с остальными, как с мусором. Но Элла была уверена, что ни один из них не продержался бы и дня, поставь их в такие условия! Через сколько часов таких вот пробежек под дождем эти сверхлюди начали бы скулить и просить пощады? А как понравилось бы этой немецкой суке, что толкала ее в спину, как животное, если бы ее саму окунули смазливой мордашкой в грязь и заставили ползти? Никто из них даже не мог представить себя на месте тех, над кем они ежедневно издевались, ведь они были выше, просто потому, что родились немцами! Этот факт обезопасил их от подобного обращения, в каких бы условиях они не оказались.       Среди заключенных тоже были немцы, но их никогда не заставляли работать на тех работах, что унижали их достоинство, на том же испытании обуви к примеру. Зачастую их просто назначали главными среди рабочих, они служили связующим звеном между ними и надзирателями. Все знали, что они докладывали эсэсовцам об остальных заключенных, носили специальные знаки отличия и из них формировали что-то вроде вспомогательных отрядов, которые выполняли для СС всю черную работу. Ей никогда не доводилось видеть, чтобы кого-то из них били или подвергали каким-то истязаниям. Каждый немец, пусть даже самый закоренелый уголовник, несомненно стоял выше любого из евреев.       Как-то раз, возвращаясь вечером с работы, Элла снова увидела, как эсэсовцы гоняют по кругу людей, что от усталости уже едва держались на ногах. Хильда и вторая надзирательница, кажется, ее звали Грета, наблюдали за этим спектаклем, что, скорее всего, был устроен специально для них, стоя в сторонке.       Молодая еврейка остановилась, не желая, чтобы они ее заметили. — Беги быстрее или я пристрелю тебя, жид вонючий! — услышала она бешеный крик одного из эсэсовских офицеров. Немки рассмеялись, довольно переглядываясь. Разве что от аплодисментов воздержались.       Элла никогда раньше не подумала бы, что женщины могут быть столь жестоки. Хильда не сводила глаз с того эсэсовца, что ради нее в очередной раз демонстрировал, как нечто выдающееся и заслуживающее восхищения, свою бесчеловечность. Вероятно, она хотела бы, чтобы он продолжал шоу, но он оставил наконец-то в покое несчастных евреев и неспешно, заложив руки за спину, направился к ней. Элла с отвращением смотрела на то, как из безжалостного и свирепого монстра он на глазах превращается в галантного мужчину рядом со своей кровожадной шлюхой, как они о чем-то тихонько переговариваются, улыбаясь друг-другу. — У них любовь. Это все знают. — голос Розы за спиной прозвучал так неожиданно, что девушка вздрогнула. — Он все время ходит к ней. — Любовь? — Элла удивленно перевела взгляд на свою наивную приятельницу, что подошла к ней сзади и на миг застала врасплох. — Не произноси это слово по отношению к ним! Это зверье не способно любить. — на ее лице отразилось все отвращение и презрение, что она к ним испытывала. Роза тут-же притихла, как обычно, когда ей указывали, что она неправа, молча соглашаясь с подругой. Она постоянно со всеми соглашалась и никогда не спорила, но при этом нельзя было сказать, что у нее нет своего собственного мнения. Оно у Розы определенно было, очень странное, не поддающееся здравому смыслу и по-детски наивное. Даже здесь она умудрялась не терять какую-то свою слепую веру в чудо и надежду, что все может измениться к лучшему. Но однажды она превзошла саму себя и Элла на нее всерьез разозлилась.       Это случилось теплым осенним вечером, какие выпадали все реже. Девушки сидели на самодельной скамейке из досок, что заключенные смастерили возле барака еще летом. Здесь нечасто выпадала возможность просто посидеть, ничего не делая, нежась на солнышке, но людям хотелось иногда вообразить, что они живут нормальной жизнью, и хотя бы на несколько минут забыть, где они находятся. — Раньше я часто вот так сидела на лавочке во дворе и просто наблюдала. Наблюдала за людьми, что проходили по улице мимо нашего дома. — взгляд Эллы сделался отстраненным, как будто она смотрела в прошлое, где снова видела родной дом, семью, мир. — Мне всегда было интересно наблюдать и представлять себе, кто эти люди, куда они идут и о чем думают. Мама часто сажала возле дома цветы, и летними вечерами там был такой аромат… — девушка прикрыла глаза, погружаясь в приятные воспоминания. — А я раньше никогда не любила сидеть на месте. — перебила ее Роза, разминая затекшую спину и без всякого интереса озираясь по сторонам. — Я любила ходить на танцы и встречаться с друзьями. У меня было много друзей, и мальчиков тоже, я нравилась мальчикам. — убедительно доказывала она, будто кто-то собирался это оспаривать. — Мама, конечно, запрещала мне все это, говорила, что мне еще рано, но я всегда находила способ улизнуть из дома. А сейчас я так устаю, что ничего не хочется, вот так бы сидела, сидела и никогда не вставала с этой скамейки. — вдруг она лукаво улыбнулась и покосившись в сторону Эллы, спросила. — А у тебя были мальчики? — Нет, никогда. — серьезно ответила девушка, немного смутившись прямого вопроса. — Я никогда об этом не думала. — Да ладно тебе. — Роза тихонько засмеялась. — Неужели даже никто никогда не нравился? — Ну не то чтобы не нравился, — Элла замялась, не зная, что ответить. — Просто я об этом не думала! Но подруга ее уже не слушала. — А они красивые, правда? — как-то задумчиво и отстраненно поинтересовалась она, и Элла даже не сразу поняла, о ком она говорит и куда смотрит, но проследив за ее взглядом, просто обомлела. В некотором отдалении от них стояла кучка солдат в черной форме, о чем-то разговаривая между собой. Девушка не понимала, как могла их сразу не заметить. Если бы заметила, то не сидела бы здесь так расслабленно и непринужденно. — Что? Роза, ты в своем уме?! — она не могла поверить в то, что услышала от приятельницы. — Они убийцы, моральные уроды! — Да, — тут-же поспешила согласиться та, — Но я ведь не говорю об их морали. Только о внешности. Они все высокие и стройные, они выглядят очень мужественно. Мне всегда нравились блондины и… — Прекрати! — Элла не выдержала и вскочила с места, с яростью обрушивая на подругу поток праведного негодования. — Как ты можешь это говорить? После всего, что они сделали и продолжают делать со всеми нами! Они омерзительны, Роза. — ей хотелось расплакаться от досады. — Они убили мою семью. — голос девушки дрогнул. Роза пристыжено опустила голову, понимая, что сказала лишнее и признавая свою вину. — Да, ты права. Я не хотела тебя обидеть.       Но такова была сущность Розы, в чем Элле предстояло вскоре убедиться.       По воскресеньям, когда заключенные были освобождены от работы, им разрешалось собираться в большой комнате для отдыха. Там были книги, музыкальные инструменты и настольные игры. Люди могли общаться между собой, музицировать, иногда даже устраивать танцы. Правда, мало у кого на это оставались силы после долгой трудовой недели. Зная, что завтра снова нужно вставать на работу ни свет ни заря, всем хотелось скорее выспаться, набраться сил, чем участвовать в увеселительных мероприятиях, но спать днем, пускай даже этот день и считался выходным, было запрещено.       Надзиратели настойчиво «рекомендовали» всем собираться для культурного времяпрепровождения, как они выражались. И разумеется, никто не осмеливался им возражать. — Мы заботимся о вашем культурном развитии. — аргументировали они это, насильно загоняя людей в зал. — Даем вам возможность подняться выше уровня тупого скота, на котором вы привыкли жить. Культурный отдых стимулирует работоспособность и поднимает настроение!       Когда Эллу впервые пригласили посетить комнату отдыха в один из воскресных дней, поначалу она не могла поверить, что здесь может существовать такое место. Место, где звучала музыка и песни вместо лая эсэсовских команд. Не все приходили сюда из под палки. Были те, кому нравилось посидеть среди своих, послушать, как кто-то перебирает гитарные струны и напевает знакомую мелодию. Это помогало на миг забыться, перенестись мыслями в безоблачное прошлое, где не было войны, нацистов и лагерей.       Заметив в углу старенькое пианино, Элла подошла к нему и, смахнув пыль, откинула крышку, робко пробежалась тонкими пальцами по клавишам, пробуя одну из композиций, что когда-то давно играла. Почти позабытое трепетное чувство волнения охватило ее. Элла испытывала его каждый раз, когда родители просили ее исполнить что-то для гостей, поскольку она училась в музыкальной школе. И вот снова рядом послышались голоса соседок: — Ты умеешь играть, Элла? Давай, сыграй нам что-нибудь. Девушка, немного смущаясь, села за инструмент и вскоре из под ее пальцев полилась нежная мелодия. Она боялась, что разучилась играть, ведь уже давно не практиковалась, но пальцы хорошо помнили ноты и она ни разу не сбилась.       Элла начала тихонько напевать в такт клавишам, но голос так и замер комком в ее горле, когда она увидела его. Сердце так и заколотилось в груди, вышибая из нее весь дух. А перед мысленным взором снова возникла эта его презрительная гримаса, с которой он смотрел на нее сверху вниз, наступив сапогом на ее косынку. Снова эти холодные, голубые глаза, что смотрят на таких, как она, как на грязь. Он вошел в сопровождении нескольких солдат и молодых офицеров, скептически окидывая взглядом собравшихся. — Здесь они отдыхают в свободное время, играют, поют, — пояснила немка-надзирательница, что пришла с ними. — В силу своих примитивных возможностей, конечно. — Почему ты остановилась? Продолжай. — Он посмотрел на нее в упор, застигнув врасплох, и направился к пианино. — Интересно, на что ты способна. — Элла вся сжалась и будто приросла к месту. Сейчас она не смогла бы вспомнить ни одной ноты, даже если бы очень захотела. — Когда такие, как вы интересуются музыкой, это само по себе любопытно. — эсэсовец взял одной рукой несколько простых аккордов, склонившись над инструментом, и глядя на его тонкие, изящные пальцы с аристократичными костяшками, танцующие по клавишам, ей отчаянно захотелось захлопнуть крышку. — Я забыла ноты. — вместо этого тихо призналась девушка, чем вызвала смешки у его товарищей. Он же снова смотрел на нее сверху вниз с таким знакомым и нескрываемым презрением. — Не удивительно. Ты постоянно что-то забываешь или теряешь. — он разочарованно перевел взгляд на полку с книгами, слегка склонив голову набок, чтобы удобнее было читать названия на корешках. — Немецкая классика. И для кого? С таким же успехом можно было поставить библиотеку в свинарнике.       Тем временем его товарищи, одобрительно посмеиваясь, расселись в креслах, очевидно, в ожидании концерта, что должны были им устроить те, кого они из этих кресел согнали. — Какую музыку ты любишь? — вдруг спросил он, снова переключая свое внимание на Эллу, все так-же неподвижно сидящую за пианино. — Итальянскую. — по его удивленному и возмущенному взгляду, девушка поняла, что ее тихая попытка протеста попала в цель. — Вивальди, Альбинони, Верди. — начала она сыпать именами. — Возможно, вы слышали о таких. —Сальери, Паганини… — А как же немецкая музыка? — возмутился он. — Величайшая в мире. Кто слушает итальянцев, когда есть Бах, Штраус, Бетховен? — И Вагнер. — тихо, не поднимая ресниц, напомнила она о том, что он забыл любимого композитора фюрера. — Ну разумеется. — холодно ответил он и в его голосе слышны были нотки металла. Она не понимала, что на нее нашло. В висках стучал пульс и все тело бил озноб. — У них нет вкуса и души, чтобы оценить по достоинству нашу классику. — послышался насмешливый голос одного из его товарищей. — Пусть лучше споет нам что-нибудь веселенькое! Это все, на что они способны. — Да, спой для нас, еврейка. — Он уселся в кресло напротив, не сводя с нее колючего, пронизывающего взгляда и закинул ноги на столик, сбрасывая сапогом доску с расставленными на ней шахматами. Кто-то тут же кинулся их собирать. — Я не могу. — охрипшим от волнения голосом произнесла Элла, глядя в пол. — Не можешь? Но ты пела до того, как мы вошли сюда. — эсэсовский офицер буравил ее своим жестоким взглядом и все чувствовали, какое напряжение повисло в комнате. Кто-то из женщин незаметно толкнул ее в бок, шепча: — Не упрямься. Спой. «Лучше я умру, чем буду развлекать этих тварей.» – подумала Элла. — Я не могу петь. — снова повторила она и в ее голосе чувствовалась тихая непреклонность. — Можно я спою? — пытаясь разрядить обстановку, предложила вдруг Роза. — Я знаю много хороших песен! Но казалось, на нее никто не обратил внимания. — Ну что ж, если ты не можешь петь, то будешь драить бараки и сортиры. — сухо отрезал эсэсовец, по прежнему не сводя с девушки холодного и злого взгляда. — Фройляйн Дорн, проследите за тем, чтобы эта еврейка проводила все свои выходные там, где ей и место. — обратился он к надзирательнице. Та согласно кивнула и довольно ухмыляясь, указала Элле на дверь. — А ты можешь петь. — обратился кто-то из офицеров к Розе, что с радостью поспешила исполнить приказ.       — Ну почему ты такая упрямая?! — упрекала она впоследствии Эллу. — От тебя не требовалось ничего сложного. Надо было просто спеть и тебя бы оставили в покое! Нужно быть умнее! А так, тебе еще повезло, могло быть и хуже. Ты здорово его разозлила, того офицера. — она, как всегда, тараторила без умолку, а Элла просто смотрела перед собой, словно не слыша ее, она чувствовала себя выжатой и опустошенной. — Хочешь развлекать этих убийц, развлекай, пой для них, танцуй. — девушка сделала паузу и с ненавистью добавила. — Я этого делать не буду. Лучше умереть, чем петь для нацистов! — Смерть - это так страшно. — поморщилась Роза. — Я хочу жить, поэтому сделаю все для этого. И тебе советую хорошенько подумать. Убийцы или нет, но они все таки мужчины. — она заговорщически склонилась к подруге и почти шепотом добавила. — А мы молодые, привлекательные девушки. Ты понимаешь, о чем я? Элла медленно повернула голову и посмотрела ей в глаза, уже не споря, почти без эмоций. — Не смотри на меня так! — Роза поежилась под ее взглядом, ей стало стыдно и она опустила голову, принявшись рассматривать свои руки, сложенные на коленях. — Если бы кто-то из них обратил на нас внимание, нас бы перевели на более легкую работу и мы могли бы получать всякие поблажки, лучше питаться, были бы под защитой. Неужели тебе не хочется этого? — Ты правда думаешь, что кто-то из них посмотрит на тебя, как на женщину? Не только на тебя, на любую из нас. — поспешила ее заверить Элла, увидев расстроенное лицо подруги. — Сколько бы ты перед ними не скакала, этого не произойдет. Мы для них не люди, пойми. И это единственная наша защита. Потому что, если бы кто-то из них посмотрел на меня так, я бы… — она на мгновение запнулась. — Я бы скорее вскрыла себе вены, чем легла под нациста!