Часть 6

      Он понял, что судьба этой ленивой еврейской девчонки предрешена, когда увидел плотоядную ухмылку коменданта, тихо стоящего за ее спиной. Фридрих уже слишком хорошо знал все эти его змеиные повадки и понимал, когда и чего от него следует ожидать.       Оберфюрер был из тех, для кого убийство не вынужденная мера, а наслаждение. Он готов был смаковать каждую каплю пролитой крови, каждый стон боли и блеск ужаса в глазах жертвы.       Когда же к нему подошла Хильда, и на вопрос, всегда ли так плохо работает эта девушка, ответила: «Она не только плохо работает, герр комендант, она еще и ведет себя неподобающим образом, все время пытается вступить в контакт с солдатами, откровенно заигрывает с ними», у Фридриха не осталось никаких сомнений в том, что еврейка умрет.       Ему пришлось отправить одного из своих солдат за юным Вильгельмом, когда оберфюрер отдал приказ. План держать его подальше от коменданта, тем самым избавив от необходимости делать то, что, как он видел, сильно травмировало парня, не удался. Сделав из него убийцу, Лориц намеревался и дальше использовать его в этом качестве.       Фридрих заметил, как обеспокоено поглядывает в их сторону та еврейка. Он часто видел этих двоих вместе, вероятно, они были подругами. Ему вдруг показалось странным, что он до сих пор не знает ее имени и в мыслях всегда зовет ее по номеру или просто «она». Хотя, если разобраться, то еще более странным было то, что она вообще присутствовала в его мыслях. Он часто вспоминал тот дождливый вечер, ее дрожащий голос, поющий для него, и слезы в глазах, устремленных на него с невыразимым упреком и болью…       Ее подруга, похоже, даже не поняла, для чего ее вывели на улицу. Лишь когда ей приказали встать на колени, до нее дошел весь ужас происходящего. Она начала плакать, моля о прощении за все, что сделала не так, обещая работать, не покладая рук и выполнять все, что ей прикажут. «Пожалуйста, только не убивайте меня.» — дрожа и захлебываясь слезами, говорила она, опускаясь на колени перед Вильгельмом. Фридрих видел, как тот, по приказу довольно ухмыляющегося коменданта, бледный, как полотно, наводит дуло пистолета ей в голову. После своего первого расстрела, ему довелось убить еще несколько раз. Комендант выбрал его для роли своего палача, с некой иронией утверждая, что в нем заложен потенциал, который он намеревается раскрыть. Конечно, с каждым разом молодой Вильгельм становился опытнее, его руки уже не дрожали, нажимая на курок. Но глядя на него, Фридрих чувствовал, как шевелится у него внутри, подобно клубку змей, нечто похожее на сострадание. Убивать женщин, да еще таких молодых, всё-таки самое мерзкое, что могло бы выпасть на долю солдата. Не для этого его учили держать оружие.       Но голос учителя из Наполы, внезапно возникший в его голове, напомнил, вытесняя прочь все сомнения: «Вы должны уважать женщину, как будущую мать ваших детей! Ариец преклоняется перед этим светлым божеством, дающим жизнь и продолжение нашей расе. Однако, не забывайте, кто является для вас женщиной. Только немка! Арийка! Самки низших рас не должны вводить вас в заблуждение своим полом. Никакого снисхождения к ним быть не может. Волк защищает и бережет свою волчицу, но без сожаления растерзает овцу!»       Прозвучал выстрел и девушка мертвой упала на землю. «Нет, не девушка, а всего лишь еврейская самка… Как и та, другая!» — мысленно говорил он себе. Но мерзкое чувство, что змеей шевелилось внутри, лишь сильнее сдавливало сердце. Фридрих заметил, как подруга убитой подбежала к распахнутой двери фабричного цеха и замерла на пороге, в ужасе прикрыв ладонями рот, чтобы не закричать. — Вернись на место! Живо! — окликнула ее Хильда. — Не то будешь следующей! И то, как она это прокричала, почему-то очень не понравилось Фридриху, он ощутил, как то самое, неуместное, глупое сострадание заполняет все его внутренности. Неприятное, неправильное, давящее чувство, которому здесь точно нет места! Здесь лучше быть таким, как комендант Лориц. «Быть, как все.» — повторил он себе в который раз. Но несмотря ни на что все еще чувствовал непонятную вину перед этой еврейской девушкой, и ничего не мог с этим поделать. Ведь именно из-за него она плакала, дрожа от страха под дулом его пистолета. Именно из-за него она тряслась от холода под проливным дождем и теперь болела. Чтобы доставить ему ту крупицу жалкой радости и удовлетворения, в которой он так нуждался.       Она, несомненно, была таким же низким созданием, как и они все, весь ее народ, к тому же еще и дерзкой. Каждое слово, что вылетало из ее уст, похоже, было сказано ею лишь для того, чтобы вывести его из равновесия. Но в глубине души, не признаваясь в том самому себе, он испытывал к ней некоторое уважение, насколько вообще возможно было уважать еврейку, за то, что она не пресмыкалась перед ним, за ее смелость и смешную гордость, совсем не присущую ее нации. Как смеет она быть гордой, иметь чувство собственного достоинства, вести себя, как человек? Это злило его, ему хотелось ее сломать, опустить, сделать такой, как все остальные представители ее народа, показать ей, что она ничем от них не отличается, что она для него не больше, чем любой из этих евреев… Но за это он ее и уважал.       Вечером, после окончания рабочего дня, он нашел ее сидящей на скамейке возле барака. Она тихонько плакала, обхватив себя руками, а он не мог понять, почему при виде этой еврейки его холодное арийское сердце начинает биться быстрее. — Почему ты плачешь? — спросил он ее, ощущая глупую неловкость, когда смотрел на нее сверху вниз. Она встала, как и было положено, евреи не имели права сидеть в присутствии немцев, если на то не было особого позволения. — Да так, — вытирая глаза тыльной стороной ладони и пытаясь натянуто улыбнуться сквозь слезы, проговорила она. — Сегодня всего лишь убили мою подругу. — Она плохо работала. — Фридрих и сам понимал, как нелепо это прозвучало. Еврейка истерически засмеялась. — Плохо работала? — повторила она. Ее голос дрожал, а губы искривились в горьком подобии усмешки. — И за это вы лишили ее жизни? — девушка испытующе взглянула ему в глаза. — Она считала вас людьми, верила, что в вас есть что-то человеческое. — и добавила с особой ненавистью. — Но она ошиблась. В вас нет ничего, кроме звериной жестокости. — Мы все здесь выполняем то, что должны. — его глаза стали жесткими и холодными, как осколки льда, которыми вонзались в сердце ее слова. — А если не выполняем, то умираем. Это такое место. Думаешь, мне здесь нравится?! — Надо же, — хмыкнула девушка, — Кто бы мог подумать, что в аду плохо даже чертям. Фридрих почувствовал, как у него внутри все сжимается и закипает от злости. Почему он вообще перед ней оправдывается?! За такие слова он имеет право пристрелить ее. Но что-то, чему он никак не находил объяснения, мешало ему это сделать. — Ну что ж, — собравшись уходить, он вдруг вспомнил, зачем искал ее. — Это тебе от одного из чертей. — он бросил ей небольшую коробку с лекарствами. Подняв ее, девушка растерянно уставилась на него. — Что это? — в ее голосе звучало непонимание и недоверие. — То, что тебе нужно, чтобы не сдохнуть, жидовка. — процедил он сквозь зубы. — Не нужно. — отрезала она. — Я лучше пойду к врачу, мне сказали, что он здесь есть и сможет помочь мне. Фридрих усмехнулся. — Пойди к нему, и отправишься за своей подружкой. Но какая разница, одной еврейкой меньше, не велика потеря.       Ему позарез нужно было сорвать на ком-то свою злобу. Если он и вправду такой бесчеловечный монстр, каким она его считала, то и должен вести себя соответственно! Первый попавшийся на его пути еврей, чья вина заключалась лишь в том, что он не успел снять перед ним свой головной убор, познакомился с его, затянутым в кожаную перчатку, кулаком. Сбив у него с головы тюбетейку и без объяснений расквасив ему нос, Фридрих почувствовал некоторое удовлетворение, наблюдая, как тот, свалившись от удара, ползает на четвереньках у его ног, жалобно скуля. Разве это мужчина? Разве это человеческое существо? — У представителей низших рас нет ни чести, ни гордости, они, как черви, созданы ползать и пресмыкаться. — посмеиваясь, сказал Вернер, наблюдавший за этим со стороны. Он подошел, чтобы пнуть еврея ногой. — Правда же, заключенный 513? На что ты готов, чтобы жить? Готов поцеловать мой сапог? — демонстративно выставив вперед ногу, Вернер брезгливо поморщился, когда заключенный прикоснулся к его сапогу губами. — Кто бы сомневался в его выборе. — добавил он, обращаясь к Фридриху. Главное отличие между ними и нами. Любой из нас предпочел бы умереть.       Фридрих не считал себя виноватым в том, что произошло после. Он помнил, с каким восхищением смотрели на него девушки-надзирательницы, особенно Грета, когда он избивал того еврея. Ну как избивал… он всего лишь слегка попинал его ногами. Кто же мог подумать, что он окажется таким неженкой и начнет харкать кровью. Возможно, после этого, изрядно сбросив напряжение и выплеснув свою агрессию, молодой эсэсовец отпустил бы его, но Грета, которая, после нескольких свиданий и совместной поездки в Берлин уже считала его своим и думала, будто все, что он делает, он делает ради нее, шепнула, подойдя к металлической сетке, что разделяла мужскую и женскую часть лагеря: — Думаю, его нужно еще проучить, Фридрих. — она, еще недавно стеснительная и боязливая девушка, что, по мнению старшей надзирательницы, проявляла излишнюю лояльность к заключенным, теперь, улыбаясь, смотрела ему в глаза, возбужденная его жестокостью, и ждала продолжения. «Быть, как все.» Быть тем зверем, которого они все хотят в нем видеть.       И он отправил еврея на испытательную трассу. Откуда ему было знать, что коменданту вдруг захочется проверить, как долго способен недочеловек бегать по кругу, прежде чем упадет замертво? — Как только он остановится, стреляйте. — скомандовал Лориц. Он подошел к заключенному, у которого из носа все еще шла кровь и любезно подал ему платочек. — Все просто. Пока ты бежишь, ты живешь. — он взглянул на часы. — Ну же, вперед! Время пошло. — Ставлю на то, что это хилое ничтожество не продержится дольше пятнадцати минут. — с уверенностью заявил Вернер. Фридрих сказал, что не был бы столь категоричен. — Они цепляются за свои жалкие жизни с такой хваткой, что невозможно предугадать, на что они способны. — Ты хочешь сказать, что это нетренированное, немощное существо способно выдержать больше пятнадцати-двадцати минут непрерывного бега? — Вернер скептически изогнул бровь и усмехнулся. — Очень в этом сомневаюсь. — Я думаю, что оно сможет пробежать даже 40-60 минут. — высказал свое предположение Фридрих, с какой-то противной жалостью наблюдая за бегущим евреем. Как бы он ни давил в себе эту жалость, она все равно предательски пробивалась наружу. Выместив всю свою злость на этом ничтожном создании, он успокоился, его гнев поутих, как и желание убить всех евреев в лагере, кроме одной, которая была виноватой больше всех остальных. Если кто и должен был испытать на себе его ярость, так это она!       Однако еврей превзошел все их ожидания. Он бегал уже в течении часа, тяжело дыша, с трудом передвигая заплетающиеся ноги, но все еще держался, тем самым приводя в раздражение коменданта. — Почему он не падает? Я устал ждать! — он нервно расхаживал из стороны в сторону. — Разве это бег? Он плетется, как улитка! Давай, быстрее! — крикнул оберфюрер.       Многие собрались здесь, с любопытством наблюдая за происходящим. Солдаты посмеивались, делали ставки, гадая, как долго еще сможет продержаться еврей. Кому-то было интересно состояние его ботинок. — Это не спортивная обувь! Подошва сотрется. — настаивал один из солдат. — Да скорее он сам сотрется, чем эти ботинки! — возражал другой. — Для пошива используется качественная кожа!       Заключенные, что проходили мимо, поглядывали на испытательную трассу, смеющихся эсэсовцев и еврея, что из последних сил держался на ногах, с нескрываемым ужасом. — Нелюди. — долетело до ушей Фридриха, но он сделал вид, что этого не слышал. Что значат для него их слова, слова унтерменшей? Он выше этого! Выше сострадания и жалости к недостойным.       Рядом с комендантом стоял Вильгельм. Казалось, он не замечает никого из товарищей и не слышит их насмешливых реплик. На его лице читалось полное безучастие, а в глазах, еще недавно совсем детских и невинных, теперь можно было увидеть лишь пустоту. Он не спускал их с несчастного еврея, которого должен был пристрелить, как только тот остановится или упадет. Споткнувшись, он едва было не распластался на земле, но, лишь коснувшись ее руками, поднялся и пытался продолжать бег, однако, произошло то, чего никто не ожидал. Прозвучал выстрел, и еврей с простреленной ногой рухнул на землю. — Надоело. — сжимая в руке дымящийся пистолет улыбнулся комендант. — Вильгельм, приступай, он ведь упал. Будем считать, что он пробежал один час и десять минут. Хороший результат, — его тонкие губы расплылись в противной ухмылке. — Как для еврея.       Фридрих обратил внимание, как искривилось в отвращении красивое лицо Греты, когда Вильгельм выстрелил в голову распростертому на земле еврею, вышибая ему мозги. Она отвернулась, пытаясь побороть приступ тошноты. «Ты же сама этого хотела!» — подумал он с некоторым раздражением. Но тут-же вспомнил, что и сам учил ее быть с заключенными пожестче, когда она, расстроенно хлопая ресницами, жаловалась ему, что они не боятся ее и не уважают. — Это жуткое место, да, но я впервые в жизни чувствую себя важной и значимой. — откровенничала она с ним после, сидя за столиком берлинского кафе во время их совместной поездки. — В Заксенхаузене я не просто девушка, теперь мое слово имеет какой-то вес. Он вспомнил, как она с грустью рассказывала о своем детстве. Отец был строг с ней и бил за малейшую провинность, а мать неустанно повторяла ей и двум ее старшим сестрам, что удел девушки послушание и домашний труд, а после замужество и материнство. — Меня никогда не спрашивали, чего я хочу. Во мне никогда не видели личность. — говорила она, потупив взгляд и лихорадочно теребя подол своего платья, пока он разглядывал завитки ее золотых волос, выбивающиеся из замысловатой прически, ее нежный, кукольный овал лица и тонкие, хрупкие запястья. — Надо мной смеялись, когда я сказала, что смогу послужить Рейху. Фридрих подумал тогда, что лучше бы она служила Рейху, рожая арийских детей и храня домашний очаг. Заксенхаузен разрушит эту милую девочку, очернит ее сердце, превратит в черствую и равнодушную ко всему особу. Похоже, она уже в нее превращалась…       Узники расходились, удрученные и подавленные очередной казнью. Они молчали, но в каждом брошенном исподлобья взгляде светилась ненависть и отвращение к убийцам. Больше всего таких взглядов доставалось юному Вильгельму, который, как видел Фридрих, не выдерживая их, опускал глаза. Он делал вид, что не замечает, как они шарахаются от него, обходят на пути, какими взглядами провожают. В отличии от них, одна еврейская старуха, которая, вероятно, считала, что ей уже нечего терять, проходя мимо, остановилась и глядя на него в упор злобно выплюнула: — У вас нет ни сердца, ни души. Вильгельм отвернулся, не проронив ни слова в ответ, а на его бледном лице вспыхнул лихорадочный румянец стыда. — А в твоем сердце сейчас окажется дыра от пули, если не замолчишь. — ответил вместо него Фридрих, угрожающе надвигаясь на старуху. — Думаете, в моем возрасте я испугаюсь ваших пуль? — укоризненно покачивая головой говорила она. — Такие молодые, еще молоко на губах не обсохло, а уже гнилые насквозь. — она с презрением плюнула на землю у его ног и развернувшись, шаркая, поплелась в сторону бараков, сгорбленная, маленькая и злобная, как тролль. Мерзкое чудовище! Фридрих еще некоторое время смотрел ей в след, а рука сама потянулась к «Вальтеру». Но нет, он не станет тратить патроны на это ничтожное создание. Для утилизации таких, как она, уже построили специальную «камеру смерти», что находилась за территорией лагеря. — Запиши ее номер в список. — сказал он Вильгельму.       Ко Дню рождения коменданта готовили небольшой праздник и отбирали заключенных, которые должны будут прислуживать в его доме на торжестве. — Среди них не должно быть таких, кого хочется пристрелить, как только увидишь! — предупреждал Лориц своих подчиненных. — Выберите кого-нибудь посимпатичнее. — и тут-же, задумчиво склонив голову и слегка нахмурив брови, добавил. — Это, конечно, задача не из легких. Но постарайтесь хотя бы найти таких, при виде которых за столом никого не стошнит. Фридрих сразу подумал лишь об одной еврейке. Она была единственной из них, чья внешность не вызывала отвращения. По крайней мере у него. Касательно остальных, он распорядился, чтобы Грета выбрала на свое усмотрение. — 1921? Почему именно она? — заинтересовалась девушка, напряженно пытаясь вспомнить обладательницу этого номера. Фридрих лихорадочно искал ответ, но ничего не приходило в голову. Потому что он считал ее симпатичной? Какая нелепость! Он ведь вовсе не считал ее такой, не бывает красивых евреев, это патологически больной и недоразвитый народ. Потому что он сам хотел воспользоваться очередной возможностью увидеть ее? Эта мысль показалась ему еще более странной. — Она соответствует требованиям Лорица. — только и смог ответить он, и был благодарен, что Грета не спросила, каким именно. — Хорошо, я пришлю ее. — согласилась она, явно перескакивая мыслями на что-то другое, и собираясь с духом, чтобы это сказать. — Фридрих, — она смущенно улыбнулась, — Я хотела пригласить тебя… Точнее, это моя мама хочет пригласить тебя в гости, в Шверин. А я бы очень хотела вас познакомить. Он понимал, к чему она клонит, как и понимал, что рано или поздно ему понадобится жена, чтобы продолжить род и тем самым внести свой вклад в размножение арийской расы. Ему еще в Наполе говорили, что от него пойдет хорошее потомство. А Грета была достойной арийской девушкой. Он был уверен, что руководство СС одобрит ее*. В конце концов, какая разница, она или какая-то другая? Но может это и останавливало его до сих пор? Наивные юношеские мечты о великой любви, которая является чем-то большим, чем подписанный контракт с целью размножения… — Да, конечно, это хорошая идея. — сказал он, стараясь не разочаровать ее. — Но давай поговорим об этом после праздника, сейчас надо все подготовить и у меня много дел. — Конечно, как скажешь. — согласилась она, но он заметил, что ее улыбка была уже не такой радостной.       На праздник были приглашены все офицеры из лагеря, а так-же прибыло еще несколько старых товарищей Лорица, которые приехали без жен, поскольку сам оберфюрер вместо жены привез молодую секретаршу. Высокая, стройная блондинка лет двадцати пяти, с пронзительными голубыми глазами и точеными чертами истинной арийки, она производила впечатление образованной и умной девушки, которая точно знает, чего хочет от жизни и не стесняется это брать. — Это лучший подарок, который я мог получить. — улыбался комендант, а его глаза, что блестели нескрываемым вожделением, так и скользили по ее изящной фигурке, обтянутой лишь тонким черным бархатом идеально скроенного платья. Видеть женщину не в униформе, было для всех приятной неожиданностью. Саму обладательницу прелестных форм и наряда взгляд оберфюрера ничуть не смущал. Наоборот, она, как будто смаковала его, то и дело прохаживаясь возле самого его носа на своих тонких шпильках, слегка покачивая бедрами и одаривая широкой и лучезарной улыбкой каждого из гостей. — Зовите меня просто Марлен. — девушка протягивала каждому из них для приветствия свою изящную ручку с наманикюренными ногтями. — Пусть вас не вводит в заблуждение ее внешний вид. — посмеиваясь говорил комендант, рассаживая гостей в удобных креслах. — У этой красотки за плечами Кембридж, где она изучала естественные науки. Стоит позволить ей говорить, и она заткнет за пояс любого из нас. — все сдержанно заулыбались, вполне догадываясь, с какой целью этот самородок оказался в таком неподходящем месте. — Марлен, милая, как там твоя диссертация по расологии? Ты уже закончила ее? — Лориц обернулся к ней через плечо. Пожалуй, никто не видел, чтобы он когда-либо так много улыбался, как в тот вечер. — Я как раз собираюсь сделать это здесь. — с непоколебимой уверенностью в сладком голосе проговорила девушка, предлагая гостям кофе и сигареты. — Ваши зверушки мне в этом помогут. Так любопытно взглянуть на них. — Вот ради чего она здесь! — в притворном возмущении воскликнул оберфюрер, указывая рукой в сторону Марлен. — Вовсе не ради меня! — У каждого из нас имеются свои цели, герр Лориц. — невозмутимо отозвалась девушка. И присаживаясь в кресло напротив него, изящно закинув ножку на ножку, добавила, — Но быть здесь, рядом с вами, несомненно, огромная честь для меня. Это станет бесценным опытом. Он улыбался, не сводя с нее многозначительного взгляда. — Не переживай, скоро ты увидишь наших забавных еврейских зверушек. Надеюсь, они тебя не разочаруют. — Пусть только посмеют. — добавил кто-то из офицеров. — Для таких случаев есть мы. — О, не сомневаюсь, что такие мужчины в состоянии удержать в узде любое отребье. — Марлен смотрела на них со смесью иронии и восхищения, так, что каждому из присутствующих казалось, будто она смотрит только на него.       Распаковывая подарки, с нетерпением и любопытством ребенка, комендант демонстрировал ей искусной работы клинки с рунами и разнообразные статуэтки немецких орлов со свастиками. — А вот еще один, от вашей жены. — девушка не поленилась встать, чтобы принести его. — Наверное, что-то ценное. — Книга! — разорвав упаковку, насмешливо фыркнул Лориц. — Как насчет вечернего чтения? Прекрасно проведем время. — он уже откровенно смеялся, отбросив подарок на край стола. — Зря вы так, Ганс. Книги помогают нам совершенствоваться и расширяют кругозор. — его секретарша взглянула на обложку и заметила, — Эту я читала еще в школе, весьма интересная…       Когда вошла девушка в белом кружевном переднике и сообщила, что стол уже сервирован, Марлен, окинув ее с ног до головы любопытным взглядом, сказала, что умирает с голоду и поинтересовалась у коменданта: — Это одна из тех самых зверушек? — Да, мы ее немного принарядили. Не впускать же их в дом в арестантских робах.       Фридрих сам не отдавал себе отчета, почему эта еврейка притягивает его взгляд сильнее, чем красавица Марлен. У Марлен гордый нордический профиль, а он смотрел на вздернутый нос и слабый, совсем не волевой подбородок еврейской девчонки! Марлен была женственно яркой, с подчеркнутыми черной тушью ресницами и красной помадой на губах, что так редко можно было увидеть на лице немецкой женщины. Фюрер не одобрял женский макияж, утверждая, что арийкам, с их совершенной естественной красотой, косметика ни к чему. Марлен смотрела на всех уверенно, не пряча глаз, а в каждом ее движении сквозила кошачья грация и сознание своей безупречности. Еврейка же, словно перепуганная овечка, стояла, уперев взгляд в пол, жалкая в своем скромном сером платье, белом фартуке и чепце, что скрывал ее стриженые волосы. Это не шло ни в какое сравнение с элегантным нарядом Марлен, ее белокурыми, завитыми волосами, лежащими на плечах в модной прическе. Но Фридрих, сидя за столом, все равно то и дело исподтишка поглядывал на мерзкую, ненавистную еврейку, что им прислуживала. Кроме нее было еще несколько, которых он даже не замечал.       Ему казалось, что она преднамеренно избегает его и обслуживает других, и это раздражало. — Подними! — скомкав и бросив ей под ноги грязную салфетку, приказал он, с удовлетворением наблюдая, как она покорно приседает на корточки, чтобы ее подобрать. Носком сапога он отбросил скомканную салфетку дальше, под стол, заставляя девушку, под одобрительные смешки его товарищей, лезть туда за ней. — Занимательное существо. — прокомментировала ее действия Марлен. — Герр Лоллинг, что вы, как врач, можете сказать о таких, как она? — делая глоток шампанского, девушка обратилась к сидящему по правую руку от нее пожилому доктору. — Что именно вас интересует, фройляйн? Их психологический портрет или физиология? — Меня интересует все! — запальчиво выпалила она. — Я много наслышана о ваших научных экспериментах в Дахау. — Если хотите, добро пожаловать в мою маленькую лабораторию, и я расскажу вам о них подробнее. — все заметили, каким лихорадочным блеском загорелись его глаза. — Герр доктор в самом деле может рассказать нам много интересного. Вы сейчас работаете с гомосексуалистами, если не ошибаюсь? — оберфюрер, разминая спину, жестом подозвал к себе еврейку, что как раз убирала со стола. — Не только с ними, все, которые были у нас в лагере, уже, можно сказать, обезврежены. — врач в черной форме СС на секунду замялся, покосившись на вальяжно сидящую за столом Марлен. — Не знаю, уместно ли говорить при даме, — но тут-же, встретив одобрение в ее глазах, продолжил. — Сейчас я по большей части занимаюсь еврейками и цыганками. — Он их стерилизует. — пояснил Лориц и обратившись к подошедшей еврейке, что склонив голову, ждала его распоряжений, скомандовал: — Опустись на четвереньки. Ноги затекли. Девушка не шелохнулась, лишь подняла на него свой изумленный темно-карий взгляд, в котором читалось неповиновение и остатки той жалкой гордости, что присуща даже евреям.       Фридрих не понимал, почему все замерло у него внутри, а пульс стучит в висках, как набат. Он смотрел, не отрываясь, на упрямую еврейку, что между унижением и смертью все же решила выбрать второе, и на побагровевшего от злости коменданта. — Чего уставилась, жидовка?! Встала на четвереньки! Живо! В позу сучки! Воспользовавшись всеобщим замешательством, Фридрих, будто бы случайно, опрокинул со стола блюдо с десертом, что отвлекло оберфюрера от его жертвы. — Убери! — рявкнул тот ей раздраженно и сразу же подозвал к себе другую девушку, что вошла, услышав грохот падающей посуды. Она оказалась более покорной и, поставив ее раком, Лориц положил ноги ей на спину. — Вот как их, оказывается, нужно использовать. — хохотнул Вернер. — Кто бы мог подумать, что они могут быть полезны хоть в чем-то. Все одобрительно засмеялись и Фридрих тоже попытался выдавить из себя что-то вроде улыбки. Он не хотел смотреть на девушку, стоящую на четвереньках, и думать о том, что она сейчас должна чувствовать, если она, конечно, все таки человек, хоть отчасти… И не желал думать, что на ее месте должна была быть другая еврейка, которую он, по каким-то причинам не мог видеть в таком положении, под сапогами Лорица. Если кто и мог унижать ее, так это он сам.       В какой-то момент, ползая у его ног, что само по себе вдруг показалось ему непристойным, и собирая остатки еды, разбросанной по полу в перемешку с осколками разбитой посуды, она подняла на него глаза, и он, столкнувшись с ее затравленным взглядом, почувствовал, как дрожь возбуждения мурашками пробегает по всему его телу. И вместо того, чтобы отодвинуть ногу, позволив девушке собрать лежащие у его сапога осколки, он с каким-то новым для него, порочным удовольствием любовался, как она, выгибаясь, ползает меж его коленей. Его плоть отреагировала так, как имела право реагировать лишь на арийских женщин, и Фридрих списал это на французское вино, ударившее ему в голову, оно оказалось слишком крепким. Но, тем не менее, устыдившись своего краткого порыва, он закинул ногу на ногу, чтобы она не заметила, как топорщатся его штаны. Циничная, презрительная ухмылка на его лице заставила девушку сразу же потупить взор. Он всего лишь пытался быть, как все! Почему же это у него так плохо получалось?       Он слышал, как шутили Вернер и Отто, насмехаясь над тем несчастным существом, у которого уже дрожали руки под тяжестью ног коменданта. Они ведь с Вернером одинаковы, они учились вместе. Почему же сейчас Вернеру смешно, а он чувствует себя так мерзко? Слышал, как Лориц с доктором обсуждали стерилизацию еврейских женщин, совершенно не стесняясь их присутствия. — Мы должны позаботиться о том, чтобы это поколение евреев стало последним. — с жаром рассуждал комендант, уже изрядно опьянев. — Нужно стерилизовать всех этих сучек! Чтобы эта гадость не плодилась и не размножалась! — при этом он демонстративно стал задирать носком сапога платье стоящей на четвереньках еврейки. — Тебя еще не стерилизовали, жидовская шлюха? — обратился он к ней и сильно толкнул ногой под зад, опрокидывая ее. — А не справедливее было бы кастрировать их мужчин? — с иронией заметила сидящая рядом с ним Марлен. — Ох уж эта женская солидарность! — расхохотался Лориц. — У еврейских мужчин и так в штанах ничего нет!       Они все находили это забавным и веселым. Почему же ему не весело? Что с ним не так? Или это что-то не так с ними? — Как же нам всем повезло родиться немцами! — воскликнул кто-то, явно захмелевший. — Мы - благороднейшая и величайшая нация на земле! — Прекрасная Марлен, пойдемте танцевать! — предложил один из друзей оберфюрера, на что тот лишь дернул ее за руку, усадив на место, едва она попыталась встать, и смерив товарища недовольным взглядом, произнес: — Нас здесь много. Арийская женщина всего одна. Как же это мы ее поделим? Предлагаете дуэль? Рыцарский поединок? — Как это мило! Нет ничего более естественного и первобытно живого, чем битва за самку. — расхохоталась блондинка, совершенно не обижаясь на его грубость, которая, похоже, лишь распаляла ее. — Не устану повторять, как и мне самой повезло родиться немкой. Только у нас самые мужественные, воинственные и красивые самцы в мире. — она многообещающе положила ладонь чуть повыше его колена. — А еврейкам и славянкам можно только посочувствовать в этом плане. — А она знает о чем говорит! — подтвердил комендант, плотоядно глядя на свою секретаршу, что снова поглотила все его внимание. — Она успела побывать во многих странах и убедиться воочию. Швейцария, Франция, Англия… Каких самцов ты там повидала? — его ладонь настойчиво поползла по ее ровной, полуобнаженной спине, и остановилась на тонкой талии. — Не таких, как ты, Ганс. — шепнула она ему со своей неизменной самоуверенной полуулыбкой, и потребовала музыки. — Среди этих зверушек есть кто-то способный играть? — Кажется, та еврейка мучила пианино. — Вернер вопросительно взглянул на Фридриха. — Это же она, да? — Она не умеет ни петь, ни играть. — напряженно ответил Шрайдер. Он не хотел, чтобы ее расстреляли за очередной отказ. — Я и не жду от нее многого. — Марлен подозвала девушку к себе. — Сыграй что-нибудь на свое усмотрение. — ее улыбка казалась ласковой и приветливой, но холодный взгляд резал, словно нож. — Мне интересно, на что они способны. — добавила она, обернувшись к Лорицу.       Видя, как еврейка послушно садится за фортепиано, Фридрих удовлетворенно отметил про себя, что наконец-то она научилась покорности.       Вторая девушка убирала со стола и случайно опрокинула бокал вина на роскошное платье Марлен, тут-же в испуге принявшись извиняться. — Вот дрянь! — раздраженно повысив голос, произнесла немка, разглядывая пятно на дорогом бархате. — Я покупала его в Париже. Это платье дороже, чем твоя жизнь! — Хочешь, мы расстреляем ее за это? — хладнокровно, почти без эмоций, предложил комендант, закуривая сигарету. — Это, конечно, не вернет безупречность моему платью, но, возможно, поднимет мне настроение. — на секунду задумавшись, ответила Марлен, не обращая никакого внимания на мольбы и слезы несчастной девушки. — Фридрих, пришли сюда Вильгельма! — оберфюрер сделал затяжку и, выпуская сигаретный дым, подытожил. — Что за праздник без смерти хотя бы одного еврейского выродка?! А ты играй, играй! Почему остановилась? — он недоумевающе уставился на пианистку, у которой тряслись руки. — У него сегодня выходной. — отозвался Фридрих, на что комендант с раздражением возразил: — Ну так поменяй его выходной на любой другой день! Сейчас он нужен мне здесь! Фридрих искренне не мог понять, почему всегда должен быть именно Вильгельм, но было очевидно, что комендант испытывает какое-то особое удовольствие, заставляя этого мальчишку убивать чуть ли не каждый день.       Долгое ожидание нагоняло на всех скуку, как и жалобные, слезливые упрашивания еврейки, что все еще не теряла надежды смягчить жестокие немецкие сердца. Ей казалось, что разжалобить женщину будет легче, поэтому она опустилась на колени у ног Марлен. Белокурую арийку это только разозлило и она влепила ей пощечину. — Прекрати ныть! Ты меня раздражаешь!       Когда пришел один из солдат Фридриха и что-то тихо сказал ему, комендант крикнул нетерпеливо: — Ну что там?! Сколько еще ждать?! Где этот Гральмс?! — Он застрелился, герр комендант. — Фридрих старался, чтобы голос его звучал как можно более ровно, а лицо ничего не выражало. На какое-то мгновение в комнате повисла тишина. — Вот черт! — прервал ее, выругавшись, Лориц, и в ярости ударил кулаком по столу. — В таком случае пристрели эту сучку сам! Фридрих знал, что рано или поздно до него дойдет очередь. — Ганс, — положив руку на плечо коменданту, проговорила Марлен, заглядывая ему в глаза. — Я хочу, чтобы это сделал ты. Давно мечтала увидеть тебя с оружием в руках. — Я больше люблю смотреть. — вдавливая окурок в пепельницу, сообщил он ей. — Но для тебя сделаю исключение. Оберфюрер достал пистолет и не спеша, с долгими интервалами, сделал три выстрела, первый девушке в живот, второй в грудь, после того, как она, завывая от боли рухнула на пол, и лишь последний в голову… От праздничного веселья не осталось и следа, у всех на лицах застыло какое-то опустошение. Лишь Марлен невозмутимо расхаживала, стуча шпильками по паркету, и предлагала напоследок кофе и сигареты, все так-же мило улыбаясь… — Ну что ж, одна машина для убийства сломалась. — проговорила тихо еврейка, проскальзывая мимо Фридриха в дверях, и не поднимая глаз. — Но подумаешь, одной машиной меньше… вас ведь здесь еще много. *Прежде чем жениться, все члены СС должны были получить специальное разрешение на брак с конкретной девушкой, выданное Гиммлером. Проверялось здоровье невесты и ее родословная, в которой должны были быть только немцы