Часть 7

Кружится снег. И в сердце как-то чисто. Мелодией забытой грусть звучит. В душе закоренелого нациста Вдруг с рунами сплетается иврит. Рождественские гимны умолкают, Даря надежду не таким, как он, Лишь боль воспоминаний оставляют И дым печей, как будто страшный сон. Забыты игры детские и книжки, И под запретом все мечты о лете Того голубоглазого мальчишки, Что стал теперь лишь палачом в кацете.

      Смерть Розы стала для нее настоящим ударом, потрясением, от которого трудно было оправиться. Как страшно увидеть свою подругу, всего несколько минут назад такую словоохотливую, бойкую и полную жизни, неподвижно распростертой на земле, у ног эсэсовцев, с простреленной головой. После этого она часто являлась ей в ночных кошмарах. Роза смеялась, о чем-то оживленно болтая, не замечая, как по ее виску стекает струйка крови, а глаза ее медленно стекленели, становясь жуткими и холодными, и Элла просыпалась среди ночи в холодном поту, крик ужаса застревал у нее в горле, а в ушах все еще слышался жалобный шепот умирающей подруги: «Помоги мне, Элла.» Она хватала ее за руки, оседая на землю, оставляя на ее запястьях липкие следы крови.       Элле казалось, что все это лишь ужасный сон, но по утрам, бросая взгляд на пустую койку подруги, она понимала, что больше никогда ее не увидит. Она не думала, что будет скучать по ней. Роза часто надоедала ей своими глупыми и легкомысленными разговорами, но ей трудно было принять тот факт, что она мертва! Казалось, что мог умереть кто угодно, но только не Роза со своей жизнерадостностью, оптимизмом и верой в лучшее.       Что они сделали с ее телом? Элла не могла прогнать эти мерзкие мысли, что отчаянно лезли в голову. У нее ведь даже не будет своей могилы, как и у всех, кому суждено погибнуть здесь. Их сжигали, словно мусор, в огромных печах, расположенных за территорией лагеря. Хотелось плакать и кричать от безысходности. Хотелось посмотреть в глаза тому монстру, убившему ее. Хотелось, чтобы они все сдохли в мучениях и вечно горели в аду. А ведь Роза их оправдывала, считала людьми! Полагала, что до их каменных сердец можно достучаться. Даже наивно верила, будто они способны любить, быть снисходительными и милосердными к еврейке. Нет, эти твари не знают, что такое милосердие и сострадание, они просто бездушные машины, что выполняют любой приказ без каких-либо эмоций и сожалений, она в этом не сомневалась! Но один вопрос, что все время назойливой мухой вертелся у нее в голове, по прежнему не давал покоя. Почему Шрайдер, один из этих нацистских монстров, предложил ей помощь? Она думала, что он пришел, чтобы в очередной раз поиздеваться и посмеяться над ее слезами! Каково же было ее удивление, когда, подняв на него свои заплаканные глаза, она увидела на его лице вместо циничной и жестокой усмешки нечто похожее на обыкновенное человеческое сочувствие. Наверное, ей просто показалось. И действительно, в следующий момент он уже снова был самим собой, той нацистской мразью, которую она привыкла люто ненавидеть. Он не мог понять, почему она плачет, и говорил ей, что подруга ее поплатилась жизнью, потому что плохо работала! Ну что ж, хоть одному из них она смогла посмотреть в глаза и выплеснуть всю свою боль и обиду, высказать всю ненависть, что испытывала к ним всем. Этот демон еще смеет жаловаться ей, что мол ему тоже здесь приходится несладко?! Просто смешно! Элла не знала, откуда только в ней берется смелость говорить с ним в таком тоне, она никогда прежде ни с кем не бывала столь язвительной, но ему она и правда наговорила много такого, за что он мог бы с легкостью пристрелить ее. Для таких, как он, это ведь сущий пустяк. Одной еврейкой меньше, как сам он ей сказал. Но почему-то вместо этого он швырнул ей ту коробку с лекарствами. Как это вообще понимать? Почему он вдруг решил помочь ей? Откуда такая, несвойственная нацистам, доброта? Она думала об этом уже после, перебирая упаковки с таблетками, довольно хорошими и качественными. Не взять их из гордости было бы глупо, так как чувствовала она себя совсем плохо. — Откуда это у тебя? — спросила одна из женщин в бараке, заприметив коробку в ее руках. — Это мне врач дал. — соврала Элла, отчего-то непроизвольно краснея. Вряд-ли кто-то из них бы понял все правильно, скажи она правду. Она и сама ничего толком не понимала. — Не принимай эти таблетки. — услышав их разговор, вмешалась Гила. — Врачи здесь отнюдь не для того, чтобы лечить нас. Элла насторожилась, вспоминая, что сказал ей Шрайдер напоследок, о том, что если она пойдет к врачу, то вскоре отправится за своей подругой. — Что это значит? — спросила она. — Разве ты ничего не слышала об экспериментах, которые они проводят над больными? — казалось, Гила была удивлена. — Некоторых они заражают туберкулезом, на ком-то проводят испытания ядов. — Одной женщине специально делали порезы и заносили в раны инфекцию. В итоге ампутировали ей руку. — добавила еще одна, присоединившаяся к разговору еврейка. — После этого, конечно, она стала им больше не нужна. Элла взглянула на нее с нескрываемым ужасом. С каких пор обсуждение таких жестокостей стало для них чем-то обыденным и привычным? — Я слышала, что они и оперируют без анестезии. — долетел до ее ушей чей-то приглушенный шепот. Женщины собрались в тесный кружок и делились друг с другом самым жутким, что им доводилось слышать или видеть лично. — Для этих выродков нет ничего святого. — тихонько проговорила одна из них. — Кто-то из вас задумывался, почему здесь никогда не бывает детей? — она обвела всех многозначительным и зловещим взглядом. — Многие женщины попадали сюда с детьми, но их сразу же отбирали. Они говорили, что детям здесь не место и что о них позаботятся должным образом, отправят их туда, где им будет лучше. Но можно догадаться, что с ними происходило на самом деле. — Я видела здесь одного ребенка. — сказала Гила, и все заинтересованно повернули головы к ней. — Когда я только попала сюда, со мной вместе прибыла одна молодая женщина с дочкой. — начала рассказывать она. — Девочке было около семи лет. В первый же день нашего пребывания здесь, комендант подошел к ребенку и протянул конфету. Он улыбнулся и сказал женщине, что у нее очень милая дочурка. А на следующий день девочка умерла. — кое-кто из женщин испуганно ахнул. Элла почувствовала, как холодок пробежался по коже. — И знаете, что он сказал несчастной матери этого ребенка? Он ухмыльнулся и сказал, что наверное конфета оказалась слишком сладкой. Все удрученно молчали, переваривая услышанное, а Элла, все еще сжимая в руках коробку с лекарствами, подумала о том, что это бы все объяснило, весь этот внезапный порыв доброты эсэсовца, его желание, якобы, помочь ей. Неужели он хочет отравить ее? Но разве не проще было бы ее просто застрелить? Все препараты были герметично упакованы и она хорошо знала фирму-производителя. И все же Элла не решалась их принять после того, что услышала. Лишь когда жар снова усилился и ей стало совсем плохо, девушка вынуждена была переступить через свои опасения. В конце-концов, какая разница, умрет она от болезни или от предполагаемого яда?! Однако, спустя несколько дней хуже ей не стало, наоборот, она почувствовала облегчение и вскоре пошла на поправку.       К моменту, когда она должна была прислуживать на празднике, в доме у коменданта, Элла была уже совсем здорова, что оказалось так некстати. Будь она больной, ее бы точно не выбрали для этой «почетной работы», как выразилась надзирательница. — Вам выдадут приличную одежду. — сказала она, критически осматривая каждую из отобранных девушек. — Ваша задача прислуживать гостям в доме, подавать на стол и убирать со стола. Не смейте даже прикасаться к еде! — с особой интонацией подчеркнула блондинка. — Вы должны молчать и выполнять все, что вам прикажут. Ни на кого не глазеть! Вести себя так, будто вас нет. Элла предпочла бы отработать на фабрике несколько недель без выходных, нежели провести один день среди этих тварей, прислуживая им. Наверняка Шрайдер тоже будет там, почему-то подумала она. В его присутствии ее всегда охватывал какой-то необъяснимый трепет. Она боялась встречи с ним больше, чем с самим комендантом. И как бы ни старалась не замечать его в зале, когда подавала на стол, не смотреть в его сторону, постоянно чувствовала на себе его пронизывающий взгляд. Почему он все время смотрит на нее? От этого взгляда у Эллы начинали дрожать руки. — Если мы сделаем что-то не так, они нас убьют. — испуганно проговорила Сара, одна из девушек, что работали вместе с ней, и добавила: — Как же противно видеть их всех, угождать им. Они брезгуют, чтобы мы прикасались к их еде. — она с ненавистью, быстро оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто этого не видит, приоткрыла крышку блюда, которое несла, и плюнула туда. — Приятного аппетита, господа арийцы! Элла с трудом сдержала одобрительную улыбку. Как бы она сама ни относилась к ним, но сделать нечто подобное точно не додумалась бы. И уж никак не ожидала этого от кроткой и боязливой Сары, что безропотно, опустив глаза в пол, выполняла все команды эсэсовцев. Для самой Эллы это было сродни пытке. Особенно ползать на коленях перед Шрайдером, который не мог упустить возможности в очередной раз поиздеваться над ней и унизить. Но приказ коменданта просто убил ее. Поначалу, она не поняла, чего именно он от нее хочет, а когда до нее дошло, то все взбунтовалось внутри нее. Она осознавала, что умрет, если откажется повиноваться, но страх, что клокотал в ней, сковывая все тело, отступал на второй план перед пониманием того, что у каждого человека должна быть черта, за которую он не сможет переступить ни при каких обстоятельствах, иначе он перестанет быть человеком.       Лучше умереть, чем служить живой подставкой для ног этой мрази! И она уже готова была принять смерть, но какая-то нелепая случайность спасла ее. Что-то опрокинулось со стола и ей приказали убрать это. Саре далеко не так повезло. Элла видела, что эти чудовища с ней сделали, и понимала, что должна была оказаться на ее месте. Они заставили Эллу играть, пока ее мучили. Она видела все, все ее унижения и медленную, мучительную смерть. Казалось, что теперь это уже никогда не изгладится, не сотрется из ее памяти и сердца. Такое невозможно забыть. С таким невозможно спать. Интересно, как они сами спят по ночам после содеянного?! Неужели в них нет ну совсем ничего человеческого, и никогда не было? Что же бьется у них в груди вместо сердца?!       Единственное, что принесло ей хоть какое-то утешение, так это известие о смерти Вильгельма. Убийца Розы застрелился, отомстив сам себе за ее смерть. «Одна машина для убийства сломалась.» — прошипела она Шрайдеру со злорадством, которому еще недавно сама бы ужаснулась. Это место меняло ее. Здесь она и сама становилась жесткой и циничной, от былой скромности и мягкости не оставалось и следа. Элла была удивлена, что он никак не отреагировал на ее слова, не сказал ей в ответ что-то резкое и злое, не принялся угрожать. Только глаза его выражали какую-то разбитость, что впрочем, не принесло ей никакого удовлетворения…

(Beethoven: piano concerto no. 4 in g major op. 58)

      Приближалось христианское Рождество и в воздухе кружился серебристыми звездочками снег, пытаясь хоть немного преобразить и украсить это проклятое место. Казалось, что даже нацистские монстры смягчились и подобрели в предвкушении праздника. В это время прекратились убийства и пытки. Уже за одно это все евреи готовы были благословлять и восхвалять Рождество.       Надзирательницы ходили веселые и оживленные, с еловыми ветками наперевес, и раздавали распоряжения заключенным, что и как нужно украсить к празднику. В сочельник они и сами принарядились, на сколько им это было позволительно. К их черной униформе, похожей на эсэсовскую, добавились кое-какие аксессуары, а прически стали более изысканными. Кое-кто из них даже накрасился, что было совсем уж большой редкостью.       Охрана и персонал лагеря праздновала отдельно, в кругу своих. Для тех заключенных, кто планировал отмечать Рождество, любезно был предоставлен зал отдыха. Таких людей было не очень много. Они собрались, чтобы спеть парочку рождественских песен и вспомнить былые времена, светлые и добрые, которые, как думалось Элле, уже никогда не возвратятся.       Она не знала, почему вечером ей вдруг так захотелось пойти в комнату с фортепиано. Элла надеялась, что все уже разошлись и там сейчас никого нет. Ей хотелось побыть одной. Музыка всегда успокаивала ее и придавала сил. Но едва приоткрыв дверь, она тут-же пожалела о своем решении и хотела кинуться обратно, но было уже слишком поздно. Шрайдер, в задумчивости сидевший за открытым пианино, подал ей знак рукой, чтобы она вошла. — Сыграй что-нибудь рождественское. — он встал, приглашая ее к инструменту. — Совсем не чувствуется праздника. — но сразу же добавил, заметив ее растерянность. — Не бойся, я не стану принуждать тебя, если не захочешь. Что бы ты обо мне ни думала, я не собираюсь убивать тебя в Рождество. Элле не хотелось сейчас спорить с ним. У нее просто не осталось на это сил. Проще было молча выполнить то, что он от нее хотел. Возможно, ее покорность объяснялась отчасти и благодарностью за его помощь. Как бы она ни ненавидела его, все-же приходилось признать тот факт, что по каким-то необъяснимым, ведомым только ему причинам, он ей помог. Девушка опустилась за пианино и принялась плавно наигрывать первую, пришедшую на ум мелодию. — Вы, евреи, ведь не празднуете Рождества? — спросил он, прохаживаясь у нее за спиной, чем вызывал особый дискомфорт. — Мы не празднуем его так, как вы. Оно не имеет для нас такого значения. — пояснила девушка, не отрываясь от клавиш. — У иудеев есть Ханука. Но в моей семье всегда ставили рождественскую елку, так как у нас было много друзей среди немцев. Они приходили к нам в гости и мы все чудесно проводили время вместе… пока к власти не пришел Гитлер.       Куда делись все эти немецкие друзья, когда им так нужна была их помощь? Вскоре после того, как были приняты расовые и антиеврейские законы, им пришлось узнать всю цену этой благородной немецкой натуры, их хваленой верности и чести. Многие из них перестали здороваться сразу же, некоторые еще какое-то время продолжали льстиво улыбаться, встречаясь на улице, но именно кто-то из них, после вступления в НСДАП, как раз и сдал ее родителей. Элла почувствовала, как тяжесть этих воспоминаний обрушивается на нее. Ничего уже не вернуть. Ее родители мертвы, и сестра, скорее всего тоже. Шрайдер пропустил ее слова мимо ушей. — В детстве Рождество казалось более радостным. — на его губах появилась едва заметная, грустная улыбка. — На сочельник у нас в доме всегда собиралось много гостей. Было шумно и весело. Мама пекла яблочный штрудель с корицей, сестра его обожала. Кто-то обязательно играл на пианино и детей заставляли принимать участие в рождественских сценках, читать стихи или петь. Все делали это, чтобы получить подарки. Мне чаще всего приходилось изображать какого-нибудь ангелочка. Все считали, будто я идеально подхожу для этой роли. Элла с недоверием взглянула на него, не удержавшись от иронической улыбки. Что, серьезно? Вот уж всегда представляла себе ангелов в черной форме с рунами и «мертвой головой» на фуражке. Он, словно, читая ее мысли, усмехнулся: — Не знаю почему, но ангелов всегда рисовали с арийской внешностью.       Элла не могла понять, отчего ему вдруг захотелось откровенничать и говорить о таких вещах с ней, а не с себе подобными. Или они способны обсуждать друг с другом лишь истребление евреев и борьбу за арийских самок? Ей вспомнилось, какие «высоко интеллектуальные» беседы велись за столом у коменданта. — На следующий день, двадцать пятого декабря, мы всегда отправлялись в церковь, что находилась рядом с нашим домом. — продолжал он, задумчиво облокотившись на пианино. Его близкое присутствие заставляло Эллу теряться и забывать ноты. Но, казалось, он этого не замечал. — Там были высокие потолки и витражные стекла, которые я любил разглядывать, когда становилось скучно слушать пастора. И была красивая музыка. — он отошел к окну и, наблюдая, как за ним, кружась, падают снежинки, признался: — Когда ты играешь, это напоминает мне о ней… Еще там была девочка, что пела в церковном хоре. Мне тогда было лет десять. Мы с братом смотрели, как за окнами падает снег, и нам хотелось выбежать на улицу поиграть. Иногда мы так и делали, хоть и знали, что потом нам за это влетит от отца. Но я не убегал, когда пела та девочка. Наверное, она даже не подозревала, что заставляет меня быть образцовым христианином. Один раз, выходя из церкви, я увидел, как какой-то мальчишка забрасывает ее снежками. Я поколотил его и заставил есть снег. — он засмеялся, но когда Элла обернулась, то заметила, что глаза у него грустные. — Я тогда мечтал быть рыцарем, читал «Легенды о короле Артуре».       Она не хотела его слушать. Мало ли что вздумалось болтать этому нацисту. Элла была хорошо осведомлена об их немецкой сентиментальности, которая отлично сочеталась в них с жестокостью и бессердечием. Но голубые глаза этого убийцы смотрели на нее с такой чистой и тихой печалью, что ей казалось, будто она видит перед собой того белокурого мальчика в церкви, что слушал рождественские гимны и верил в чудо. Мог ли он тогда подумать, что станет бездушным палачом в концлагере и потеряет человеческий облик? Нет, ей не хотелось представлять Шрайдера милым ребенком, несомненно, очень красивым, поистине с ангельской внешностью, наверняка, тогда его волосы были совсем белыми, а глаза еще более ярко-голубыми, чем сейчас, и Элла всеми силами гнала этот образ прочь из своих мыслей. Как все было просто, когда она знала, что он просто нацист, бессердечный убийца, один среди сотен других, ничем не отличающихся друг от друга. Но все эти разговоры… Они сбили ее с толку. И ей начинало казаться порой, что она видит перед собой человека. Даже способного на какие-то чувства, со своими мыслями и воспоминаниями в голове. Человека, у которого тоже было детство, семья, мечты. Может быть, ему тоже грустно в этот день? Грустно вспоминать, каким он был и осознавать, в кого превратился сейчас. Ведь он не родился нацистом и убийцей, как и они все. Элле показалось странным и непривычным размышлять об этом, мягко перебирая пальцами клавиши пианино. И почему-то вдруг подумалось, что она ведь никогда не видела, чтобы он кого-то убивал… — Потом я мечтал стать художником. Мог часами просиживать за рисованием. — заметив на полке оставленный кем-то альбом и карандаш, он взял его и осторожно вырывая альбомный лист, добавил: — Я не практиковался уже лет сто. А кем в детстве мечтала стать ты? Чем занималась, когда тебе было десять? — немец взглянул на нее с интересом, усаживаясь за стол. — Я всегда мечтала стать певицей. — Ладно, ему захотелось выговориться в приступе своей немецкой меланхолии! Но зачем еще и лезть с расспросами к ней в душу? Какое ему вообще дело до того, как она жила и о чем мечтала, будучи ребенком? — Когда мне было десять, я училась в музыкальной школе, у меня была счастливая семья, сестра, родители, будущее. Кто бы мог подумать, что в итоге я окажусь здесь? — она смахнула набежавшую слезу, и, высоко запрокинув голову, часто заморгала ресницами, чтобы не расплакаться. Но ее голос предательски дрожал. Перестав играть, девушка, натянуто улыбнувшись, пытаясь скрыть нахлынувшие эмоции, отвернулась к окну, якобы, рассматривая кружащиеся за ним хлопья снега. — Что случилось с твоей семьей? — неожиданно спросил Шрайдер, снова заставляя ее пройти через ад воспоминаний. — Кому об этом знать, как не вам? — она сделала глубокий вдох, и, все так-же неотрывно глядя в окно, проговорила: — Их расстреляли во время одной из, так называемых, чисток. Это сделали ваши, из СС. Наверное, мои родители и сестра так мешали Германии, что вы решили ее от них очистить. Она ожидала, что он скажет что-то вроде того, что мол они сами это заслужили или так было необходимо. Но он молчал. И в этом молчании ей почудилось странное, неуместное сожаление, от которого ни жарко, ни холодно. Если бы он сейчас сказал, что ему жаль, она бы просто рассмеялась ему в лицо. — Моя сестра тоже погибла. — сказал он вместо этого. — Сразу после того последнего счастливого Рождества, когда я накормил снегом того недоумка во дворе церкви. После ее смерти родители перестали туда ходить, видимо, разочаровались в Боге. А вскоре отец вступил в партию и у нас появилась другая, более надежная вера.       Элла молча смотрела в окно, наблюдая за тем, как падают, кружась в танце, снежинки. Каждая из них была уникальна и неповторима. — Когда я была маленькой, то любила вот так сидеть зимой у окна и смотреть, как падает снег. — почему-то сказала она, сама не зная, кому это говорит и зачем. — Мы жили в красивом, старинном доме с резными, многостворчатыми окнами. Окно в моей комнате выходило на тихую, узкую улочку, покрытую брусчаткой. Когда я смотрела на снегопад, мне казалось, что я в какой-то волшебной сказке… Сейчас от той сказки только снег и остался, подумала она, следя за тем, как он медленно окутывает белым покрывалом это мрачное, серое место.       Элла невольно скользнула взглядом от окна к сидящему за столом Шрайдеру. Он что-то сосредоточенно рисовал, склонившись над листком бумаги. И глядя на его, идеально ровный, словно высеченный из мрамора, арийский профиль, девушка впервые подумала о том, что он красивый. Наверное, она и раньше это понимала, просто запрещала себе заострять на этом внимание. В памяти всплыли слова Розы. Как она злилась на нее, когда та назвала этих арийских выродков красивыми. Ведь что такое внешняя красота в сравнении с человечностью, совестью, всем тем, что называют красотой души, тем, чего у них нет? Лишь пустая оболочка. Но Боже, до чего же красивая! Элле стало до невозможности стыдно за свои мысли и она, краснея, отвела взгляд.       Почему-то снова вспомнилось детство, как в школе такой-же белобрысый немецкий «рыцарь» тоже забрасывал ее снежками и таскал за волосы. Остальные «рыцари» лишь смеялись, вместо того, чтобы защищать ее. Он носил портфель своей соседке-немке и давал ей списывать на уроках. Похоже, их арийское благородство с детства распространялось лишь на немецких девочек. Особенно ей врезался в память один случай. Она возвращалась вечером с урока музыки, а он гулял во дворе с той девчонкой. Элле почему-то всегда было очень неприятно видеть их вместе. «Заучка возвращается! Зубрила!» - едва заприметив ее, начал издеваться он, а его подружка лишь смеялась и подначивала его, пока он не набрал в луже грязи и не стал бросаться ею в Эллу, перепачкав ее светлое, накрахмаленное платьице с белым воротничком. Напоследок он еще, догнав ее, тщательно вытер об нее руки, при этом больно толкнув, и, смеясь, презрительно добавил: «Грязная еврейская свинья!» Да, они были такими с детства! — Как твое имя? — внезапно прервав ее размышления, спросил Шрайдер. Это прозвучало так резко, что девушка вздрогнула. — 1921. — указывая на свой номер, нашитый на одежде, ответила она. Он усмехнулся, поднимая голову от своего рисунка. — Я спрашиваю, как тебя звали до того, как ты попала сюда. — Разве вам не запрещено знать мое настоящее имя? — Элла лихорадочно пыталась сообразить, для чего оно ему могло понадобиться, и ничего хорошего в голову не приходило. Очевидно, чтобы записать в какой-нибудь список смертников. Хотя, для этого было бы достаточно и номера. — Я хочу его знать. — услышала она в ответ. И это прозвучало, как приказ. — Элла. — тихо проговорила еврейка, настороженно глядя на него. Она поднялась, когда он встал и приблизился к ней. — Как жаль, Элла, что ты еврейка. — он как-то тяжело вздохнул, а в его глазах было нечто такое, чего она раньше никогда в них не замечала. Что-то совсем уж человеческое, несвойственное ему, что-то тоскливое и нежное, от чего ее сердце затрепетало в груди, как птица, пойманная в клетку. Почему он это сказал? Что он имеет в виду и почему так смотрит на нее? Элле сделалось не по себе, когда он подошел еще ближе, почти вплотную, и склонился к ней, чтобы… Чтобы что?! Поцеловать?! — Что вы делаете? — Элла отшатнулась в испуге, глядя на него широко распахнутыми карими глазами, и замерла, не в силах пошевелиться. — Ничего. — в его голубых глазах застыл неподдельный ужас. Вот уж чего она точно никогда не ожидала в них увидеть. Чего он испугался? Что она остановила его, а он сам этого сделать не смог? Неужели он действительно хотел…? Элла не могла в это поверить. — Счастливого Рождества — эсэсовец отошел от нее на почтительное расстояние, и, пятясь спиной, наткнулся на дверной косяк, со злостью добавляя: — Или что вы там празднуете…       Даже когда за ним захлопнулась дверь, Элла стояла, не в состоянии сдвинуться с места, ее дыхание все еще было сдавленным и прерывистым, а сердце бешено колотилось в груди. Что это сейчас было? Девушка взглянула на листок, что лежал на столе. Там было изображено старое окно, и узкая брусчатая улица за ним, и крупные хлопья снега, что падали на мостовую. А у окна спиной к зрителю стояла девочка. В углу аккуратным, красивым почерком было выведено: «Для Эллы.»