Часть 29

      Местами выгоревшая от летнего зноя трава была высокой, некошеной, почти ей по пояс. А в ней алым цветом, словно кровавые пятна, краснели мелкие полевые маки, резко контрастируя с нежными, белыми ромашками, рассыпавшимися до самого горизонта. Элле хотелось бежать, запутаться в этом разнотравье, упасть навзничь и раствориться в бескрайнем море покоя. Покой. Вот чего ей так не хватало. И голубого неба, чистого и безоблачного. Кажется, над лагерем никогда такого не было. Там все было серым, бесцветным… А этот запах свежести, цветов и спелых колосьев. Может быть так пахнет свобода? Она уже позабыла. Позабыла, каково это, не видеть перед собой колючей проволоки, не бояться, не ждать смерти, жить, дышать полной грудью. Если она сейчас побежит, бросится вперед, не сдерживая внезапно охватившей ее радости, в нее ведь никто не выстрелит? Элла оглянулась на шедшего по тропинке позади нее Фридриха, что срывал в букет полевые цветы, словно спрашивая у него позволения. Он улыбнулся ей, будто знал наперед, о чем она думает и мечтает. Улыбнулся так, что на сердце стало совсем тепло и захотелось рассмеяться. Никогда прежде она не видела у него такой светлой и искренней улыбки. Девушка сорвалась с места и с радостным криком, словно птица, выпорхнувшая из клетки, побежала вперед, чувствуя необъяснимую легкость в каждой клеточке своего тела. Она смеялась, кружась между высоких трав и маня его за собой. Быстро догнав ее, Фридрих заключил девушку в объятия и они вместе рухнули на мягкую перину из трав и цветов, что нежно щекотали ей кожу. Элла прикрыла глаза, не до конца понимая, что с ней происходит. Легкое дуновение ветра и ласковые касания Фридриха, что не вызывали в ней страха и отторжения. Его глаза были такими же голубыми, как это небо, чистыми и бездонными, и Элла, сама того не сознавая, потянулась к нему за поцелуем. Нежным и робким. Он никогда не был с ней таким. Охапка цветов, брошенных им ей на колени, его тонкие пальцы, ласково перебирающие локоны ее волос, его взгляд, лишенный надменной холодности… Элла приподнялась, оперевшись ему на грудь. Ее почему-то не пугали руны на петлице его кителя и кровь, которую она заметила на руках, обнимавших ее. Но глаза и щеки вдруг стали мокрыми от слез. Он что-то говорил ей, не замечая, как безоблачное небо темнеет и покрывается грозовыми тучами. Элла хотела предупредить его о надвигающейся грозе, но почему-то не могла вымолвить ни слова, будто застыв, окаменев в его объятиях, пока оглушительный раскат грома не заставил ее встрепенуться… Вскочив, с гулко бьющимся сердцем, и с трудом переводя дыхание, девушка еще долго вглядывалась в темноту барака. Сон не возвращался к ней до самого утра, терзая растревоженное сознание безумными образами. Где он теперь? Почему продолжает мучить ее даже на расстоянии, приходя непрошено в ее сны? И почему она чувствовала его отсутствие так остро, так глубоко? Будто рану. Ее, словно разорвали пополам, оторвав от него, от уже настолько привычного его присутствия. Как не выискивать теперь его глазами, каждый раз стоя на плацу? Ей все еще казалось, что он вот-вот появится за спиной, возьмет ее за руку, шепнет на ухо, чтобы следовала за ним… и вздрагивала, оборачиваясь на пустоту. Почти физически все еще чувствовала его. Почти слышала его голос в своей голове. Почти вела с ним беседы мысленно. Наверное, так и сходят с ума. Кричащее одиночество и полная беззащитность, которую она столь резко ощутила. Осознание того, что теперь ее некому защитить и она здесь действительно одна, совсем одна, заполняло ее холодным ужасом. То покровительство, которое он ей оказывал, этого ведь с самого начала не должно было быть, оно было безумием или чудом, благодаря которому она до сих пор жива. Она должна была умереть еще давно, вместе с Розой и остальными. Тогда она умерла бы чистой, невинной. Теперь она умрет его подстилкой, его шлюхой. Именно таковой она является в глазах всех, кто еще остался жив. Такой они ее видят. Такой, несомненно, видит ее и Всевышний. И если он по милости своей мог бы простить ей то, что ради спасения жизни она отдавалась нацисту, то уж точно не простит того, что она думала о нем…       Грета думала, что станет легче. Станет легче, если она не будет видеть его, не будет видеть, как он бегает к своей еврейке, как смотрит на нее, не будет читать в его взгляде мысли о ней. На нее саму он так никогда не смотрел! Даже когда ласкал ее теми короткими ночами, когда она трепетала под его прикосновениями и ей казалось, что счастье так близко… Вот только оно все время ускользало от нее. Ускользало, когда она наталкивалась на его холодный, безразличный взгляд, когда она видела в его прекрасных глазах тоску по той, другой, кого и человеком нельзя было назвать в полной мере!       Нет, легче не стало. После его отъезда будто какой-то червь начал точить ее душу. Хотелось спрятаться ото всех, не смотреть никому в глаза, не видеть даже своего собственного отражения в зеркале.       Когда за обедом в столовой она краем уха услышала, как один из солдат зачитывал последнюю сводку новостей с Восточного фронта, у нее внутри все сжалось и похолодело. Неужели Германия действительно несла такие потери? «Они, конечно, как всегда, приуменьшают. — сказал кто-то тихо, но она расслышала. — Там сейчас настоящая мясорубка.» Этих слов было достаточно, чтобы пойти под трибунал. Подрыв боевого духа, сомнения в победе Рейха… Грета опустила взгляд на свои, нервно подрагивающие, пальцы. Машинально повернула кольцо, поблескивающее на одном из них. Фридрих подарил его ей, уходя. Сухо, без лишних сантиментов. Лишь когда она долго смотрела на него, будто выпрашивая, он коротко поцеловал ее в губы. Все поздравляли их с помолвкой. Хильда радостно щебетала о том, что было бы здорово сыграть свадьбу вместе. А она только делала вид, что счастлива. Внутри все было пусто, черно, как после пожара. Если кто и замечал это, наверняка относил на счет ее грусти из-за расставания с ним. А он сам в тот последний день в лагере проводил больше времени с Вернером, чем с ней. Он избегал смотреть на нее. И кольцо его будто жгло палец. Напоминаем. О том, что она ему обещала. «Они наших заживо закапывают. Лучше уж сдохнуть в бою, чем попасть к партизанам.» — донеслось снова до ее ушей. — Что с тобой? Ты вся побледнела. — она вздрогнула, когда Хильда коснулась ее плеча. Переведя взгляд на сидящих за соседним столом солдат, она, кажется, поняла, что напугало ее. — Переживаешь за Фридриха? — неужели она… действительно сама отправила его в этот ад? Такого красивого, безупречного… — А ты бы не стала, будь это Вернер? — нервно переспросила Грета. Хильда усмехнулась. — Вернер злится. Он хотел бы быть на его месте. Но мне, конечно, приятнее видеть его здесь. — она как-то недовольно поморщилась и затихла, словно обдумывая, стоит говорить или нет. И, присев рядом, все же сказала: — Слушай, а Фридрих тоже хочет, чтобы ты уволилась после свадьбы? — Нет, мы с ним еще не говорили об этом. — Вернер настаивает, чтобы я бросила работу и сидела дома! — возмутилась подруга. — Он говорит, что мой долг рожать детей и поддерживать уют в доме. Как будто он так уж часто будет бывать дома! — Я бы хотела детей от Фридриха. — каждая из них говорила о чем-то своем, но лицо Греты в этот момент сделалось задумчивым и немного мечтательным. — А ты разве не хочешь детей от Вернера? — Хочу, конечно. Но не сейчас же… И я не хочу бросать свою работу! Особенно теперь, когда заслужила повышение! — Хильда выглядела слегка взвинченной. — Ну вот что я буду делать дома? Печь штрудели?! Я же со скуки умру! Грета подумала о том, что она сама бы с радостью сбежала отсюда, вернулась бы в тихий уютный дом… вот только теперь уже слишком поздно. Что скажут ей дома? Что были правы, принимая ее за никчемную, избалованную девчонку? И посмеются над ее жалкими, безрезультатными попытками послужить Рейху. Что она сделала здесь, какую пользу принесла? Подавая заявку на работу, она твердо верила, что внесет свой вклад в национал-социалистическую Германию. Она не думала, что все будет так… так мерзко, и грязно, и столько крови… Хоть сама она и не запачкала руки в этой крови, душу запачкала точно. А Фридрих… он с самого начала, как только она его увидела, стал для нее целью, смыслом. Выйдя за него, она бы внесла свой вклад, она бы выполнила предназначение! И никто бы не попрекнул ее в никчемности, никто бы не посмеялся… С ним она бы могла обрести новый дом, семью. Даст ли он ей это? Сможет ли это дать? Или между ними всегда будет стоять еврейский образ?… — Что смотришь, не понимаешь, почему ты еще здесь, почему я не отправлю тебя в газовую камеру? — она не то чтобы следила за ней, но порой ноги сами приводили ее к злополучной жидовке. Элла вскинула на немку беспомощный, почти безучастный взгляд. Та отвернулась. Она не могла выдерживать ее глаз. С тех пор, как всё узнала о них с Фридрихом. — Я бы с радостью. Но не хочу, чтобы он подумал, будто для меня это так много значит, будто я придаю вашей грязной связи какое-то значение. — она усмехнулась натянуто. — Впрочем, когда он вернется, тебя здесь уже все равно не будет. — Если вернется. — тихо поправила Элла. — Что ты сказала? — немка вспыхнула. Можно было даже разглядеть, как румянец розоватыми пятнами разошелся по ее лицу. — Надеешься, что его убьют, да? Ты же его использовала, верно? Ты соблазнила его, чтобы он тебе помогал, защищал тебя. До него самого тебе нет никакого дела. — она запнулась и добавила, будто уговаривая в том саму себя. — Можешь даже не мечтать. Он вернется. Фридрих сильный и умелый воин. Он победит и вернется ко мне. И мы сыграем свадьбу. — она продемонстрировала еврейке свое кольцо на пальце, сама не зная для чего. Должно быть, это выглядело смешно и нелепо. Перед кем демонстрировать свое превосходство, перед кем хвастаться? Сам факт того, что она что-то доказывает еврейке, показался ей унизительным, но тем не менее Грета закончила. — Мы ведь с ним помолвлены. И поженимся сразу по его возвращении. — Поздравляю вас. — Элла заметно поникла. Наклонившись за стоящим у ног ведром с водой, она собиралась пройти мимо, но надзирательница жестом остановила ее. — С каких пор ты работаешь здесь? — С тех пор, как меня перевели сюда. На складе никого не осталось… — она вспомнила, как Марию забрали в город, на завод, и как завидовала этому Агнешка. А потом забрали и Агнешку, похоже, кто-то из надзирателей услышал ее замечание насчет того, что немки всегда в привилегированном положении… Вот только Агнешку… — Ты вернешься обратно! Будешь работать, где работала. Сегодня туда пришлют новых девушек. — прервала поток ее мыслей Грета. — По крайней мере там от тебя больше проку. Покажешь новеньким, что к чему. — она презрительно смерила взглядом худую фигуру заключенной, которая едва могла поднять тяжелое ведро с водой, не расплескав. Поначалу Грета планировала отправить ее в газовую камеру первым же списком, как только Фридрих уедет. Он бы никогда не узнал об этом. Но предательская мысль тут же билась о стенки мозга, нашептывая «А если все же узнает? И никогда не простит.» Да и как она сможет прожить с ним всю жизнь, зная, что обманула его, не сдержала обещания? Может быть в ней говорило смутное чувство вины, не дающее покоя? Вины за то, как она с ним поступила…       Съездив на выходных домой, она надеялась хоть немного отвлечься, но встреча с родными, которых она уже довольно долго и сознательно избегала, не принесла ей облегчения. Фридрих. Она ведь столько говорила им о нем! Говорила, как он важен для нее. А сейчас мама смотрела на нее так, будто он был сущей безделицей, не стоящей таких переживаний. «Я сама отправила его туда, понимаешь?!» — ей хотелось кричать, скулы сдавливало от этой наигранной сдержанности матери, от равнодушного безразличия сестры. Ей казалось, что они не восприняли всерьез ее сообщение о помолвке. Она уведомила их об этом сразу, по телефону, в ответ услышав лишь равнодушное: «В самом деле? Так и когда свадьба?» — Мне нравится твоя форма. — заметила сестра, пощупав подол ее юбки. — Такая хорошая ткань. Только ради того, чтобы носить такую, я бы и сама устроилась туда работать. — Тебе бы там не понравилось. — сухо оборвала ее Грета. — Послушай, — холодная ухмылка на лице матери заставляла ее почувствовать себя жалкой неудачницей. — Ты же говорила, что он сам хотел исполнить свой долг. Лично я его в этом полностью поддерживаю! — она откинулась на спинку стула и изящно закинула ногу за ногу. — Каждый мужчина должен исполнять свой долг перед Родиной. А женщина должна исполнять свой. Вы уже определились со свадьбой? Было бы хорошо, чтобы вы поженились, когда он приедет в отпуск. «Если он приедет!» — невольно пронеслись в ее мыслях слова еврейки. Если бы мама только знала… если бы кто-нибудь знал, как она поступила с ним, все бы презирали ее… Но она так и не осмелилась сказать. Не осмелилась озвучить свои мысли, свои опасения. Если кому она и могла об этом сказать, так это ей. Молча наблюдая за работой еврейки в опустевшем помещении склада, Грета чувствовала, как в ней нарастает странное нетерпение. Высказать все. Выплеснуть из себя эту грязь. Новоприбывшие девушки в это время разгружали ящики на улице. Элла, словно ощутив что-то, поежилась под ее пристальным взглядом, обернулась, оторвавшись от работы. — Знаешь, а я ведь сама отправила его туда. На фронт. — это мучило ее, жгло изнутри огнем. И она не могла ни с кем этим поделиться. Ни с кем из людей. Ни с кем из равных. Она бы неизбежно пала в их глазах. В глазах матери и сестры, в глазах Хильды. Ее бы никто не понял. Потому что никто не знал причины. А еврейка… она ведь не человек. Не имеет значения, что она подумает. Это все равно что рассказать собаке. Произнести наконец мучительные мысли вслух! Чтобы стало легче. — взгляд Эллы остановился на ней с явным непониманием. — Попросила кое кого из своих родственников. — уточнила немка. — Я думала, что он… — в глазах этого существа читалось осуждение, в глазах недочеловека! — Вам нравится. — у нее язык не повернулся сказать «вы любите его». Потому что Элла знала, такие, как она, любить не способны. — Это твоя вина. — процедила сквозь зубы немка. Ее голос, всегда ровный и спокойный, срывался. — Если бы не ты, все было бы по другому! — Не я отправила его на войну, где он может погибнуть. — тихое презрение в глазах Эллы хлестнуло ее, будто кнут. Эти большие, темные глаза, что смотрели на нее в упор, не опускаясь, не только без толики уважения, но и без должного страха, еще больше выводили ее из равновесия. Будь эта жидовская сука на ее месте, она бы так с ним не поступила?! Ей жалко его, своего врага? Неужели она сама хуже нее, неужели ее сердце настолько прогнило?       Вой воздушной сирены разрезал и без того напряженную тишину, но в этот раз он прозвучал слишком поздно. Гул самолетов и оглушающий взрыв, раздавшийся где-то поблизости заставил обеих девушек вздрогнуть. Было трудно понять, на территории лагеря это случилось или за его пределами, но от грохота заложило уши. Грета понимала, что нужно бежать в укрытие, но ее ноги будто приросли к месту, все ее тело словно стало каменным и не слушалось ее, дыхание перехватило от душного чувства страха. Она взглянула на еврейку. Та выглядела абсолютно спокойной. И это немного отрезвило ее, придало злости. Немка попыталась сжать дрожащие пальцы в кулаки, но у нее не получилось и она лишь лихорадочно цеплялась за шершавую поверхность стены, будто ища опору. Еврейка не должна видеть ее такой. Она будет потешаться. Разве представители высшей расы боятся чего-то… так сильно? Грета знала, что должна взять себя в руки, должна вести себя достойно, не показывать страха… не показывать, насколько она жалкая в такие моменты! Жалкая всегда. Именно такой считает ее еврейка. Она читала это в ее глазах, что по прежнему наблюдали за ней с нескрываемым отвращением. Да, Элла презирала ее, больше, чем когда-либо, не из-за того, как эта статная и высокомерная арийка трусливо жалась к стенке, словно перепуганный ребенок… У нее просто не укладывалось в голове, насколько подлыми и низкими они были. Вся их хваленая честь и благородство, их высокие идеалы, которыми они так гордились. Элла, конечно, всегда знала, что они из себя представляют, она никогда не воображала, будто между ними возможны какие-то возвышенные отношения, чувства, любовь… И все же. То, как Грета поступила с Фридрихом… это было слишком… слишком низко, даже для них. Она казалась ей мягче и добрее остальных. Ее привязанность к Фридриху казалась чем-то большим, чем простая прихоть, простое желание обладать. Элла знала, что сама никогда не сможет любить его. То, что она испытывала, точно не было любовью. Его невозможно любить! По крайней мере… для нее невозможно, для нее это табу. Она так-же понимала, что у них нет будущего. Понимала, что в итоге он останется с себе подобной, с такой же чистокровной белобрысой немкой. Которой не запрещено любить его. Хотя бы на столько, насколько у них это вообще возможно. Он ведь так нуждался в этом. Чтобы его любили. Таким, какой он есть. Элле почему-то сделалось больно. — У меня была возможность убить его. — зачем-то призналась она. В этой воцарившейся вдруг после внезапного налета гробовой тишине ее голос прозвучал мертвенно жутко. — Я ненавидела его. За все, что он сделал. За то, кто он есть. Когда на него напали, я была там. — Грета смотрела на нее застывшими от ужаса глазами и она словила себя на мысли, что испытывает некое удовлетворение, видя ее такой. Видимо, это не укрылось от немки и та попыталась выпрямиться, поднять голову, но Элла видела, как она дрожит. — Да, я использовала его, чтобы выжить. Использовала, чтобы спасти других. Отдавалась ему, потому что у меня не было другого выбора. Но когда у меня появилась возможность убить его, я не смогла этого сделать. Не знаю почему. Просто не смогла. Не смогла убить своего врага. — она на миг задумалась, будто вспоминая. — Но вы смогли отправить его на смерть. Своего возлюбленного. — последнее слово она произнесла с нажимом, и от Греты не укрылась горькая насмешка, прозвучавшая в нем. И вдруг, Элла увидела, как эта хладнокровная, жестокая немка расплакалась, закрыв лицо руками, прислонившись к стене. Ее спина вздрагивала от рыданий. И девушка застыла в растерянности, не зная, как реагировать на подобное. Это продолжалось недолго. Будто почувствовав ее замешательство, будто вспомнив о ее присутствии, Грета затихла, замерла, из последних сил совладав с собой. Элла лишь слышала, как она глубоко и медленно вдыхает воздух, пытаясь успокоиться. Видела, как она, все так же отвернувшись к стене, приводит себя в порядок, дрожащими пальцами поправляя одежду и вытирая лицо. Она точно не должна была видеть это. Элла подумала, что надзирательница не простит ей, выместит еще на ней свою злобу, захочет избавиться от нее… Впрочем, непонятным оставалось лишь одно, почему она еще до сих пор этого не сделала. Что мешает ей теперь, когда Фридрих уехал? Молча кинув на нее короткий, напуганный взгляд, напуганный от того, что ее застали врасплох, Грета выскользнула за дверь, как только снаружи послышались отдаленные голоса и шаги, не сказав больше ни слова. 1943 г. Россия       Рождество и Новый год он встретил уже вдали от Родины. В холодном блиндаже, где солдаты, которых дали ему в подчинение, наспех кое как прибрались и притащили елку, водрузив на ящики из под патронов. Они принарядили ее, зажгли свечи. Кто-то раздобыл мерзкий шнапс и гармонь. Фридрих разрешил им немного выпить, ему хотелось произвести на них впечатление, стать для них кем-то большим, чем просто командиром. Кто знает, что им предстоит пережить вместе. Возможно, они станут последними, кого он увидит перед смертью. — С Новым годом, герр унтерштурмфюрер! — отсалютовал ему один из солдат. Фридрих улыбнулся. — За нашу победу в этом новом году. — он скривился, сделав глоток из алюминиевой кружки и солдаты одобрительно загудели. — Вы напишете письмо домой? У вас есть невеста? — спросил один из них. — Есть. — помахав листком бумаги, исписанным мелким ровным почерком, ответил он, заметив, как парни оживились. — Она красивая? — Очень. — Его немногословие только разжигало их любопытство. — А что она вам пишет, герр унтерштурмфюрер? — А это уже не вашего ума дело. — усмехнулся офицер, прерывая дальнейшие расспросы. — Тут вы, конечно, правы. — нисколько не обидевшись согласились они. Один из солдат заговорил о своей невесте, показывая товарищам ее фотографию, уже изрядно помятую, поскольку носил ее в кармане униформы. — Мы поженимся, когда я получу отпуск. Фридрих подумал о том, что у него даже фотографии ее не осталось. Ничего, что напоминало бы о ней. Только ее запах, который он все еще неуловимо чувствовал, шелковистость ее волос и мягкость кожи, которая на каком-то клеточном уровне въелась в его плоть… Ему было запрещено иметь нечто осязаемое, напоминающее о ней. Он не мог писать ей писем. Ему было запрещено говорить о ней, произносить ее имя. Запрещено помнить. И все же он видел ее перед собой каждую ночь, думал о ней, засыпая и просыпаясь, ее образ в его голове был более живым и ярким, чем могло бы передать какое-то фото. Ее голос он слышал в своих мыслях… Письмо, которое лежало у него на коленях, было от матери. Он писал ей перед Рождеством, сразу по прибытии. Наверное, следовало написать и Грете, но он не мог себя заставить это сделать. Пытался еще в поезде, но обнаружив, что вместо этого пишет совсем иной особе, уничтожил его, наученный горьким опытом. Доверять мысли бумаге было плохой затеей. Пускай такие мысли останутся навеки похороненными в его сознании, в его памяти. Пока за окном поезда мелькали уютные немецкие деревушки, он тщетно старался избавиться от щемящего чувства тоски. Доведется ли ему еще раз увидеть Германию или он, подобно тысячам немецких солдат, покидает ее навсегда? Скольким из тех, кто сейчас едет с ним, суждено пасть в первой же битве? Он подумал о брате, нашедшем смерть где-то под Москвой. «Если тебе суждено исполнить свой долг, поквитайся с ними за Руди сполна.» — снова бросились ему в глаза строчки матери. В последнее время она стала еще более убежденной и яростной национал-социалисткой. Она так-же много писала о важности победы и о том, что фюрер полагается на таких, как он. — «Буду молиться за тебя.» — последнее его слегка удивило. Он знал, что мать перестала молиться после смерти его сестры. Или же она продолжала делать это тихо и незаметно? Возможно, пока стояла у плиты или штопала. Заслышав звуки гармони, он поднял голову, на миг оторвавшись от своих раздумий. Приятный голос одного из парней запел незатейливую немецкую песенку, остальные принялись подпевать, постукивая в такт сапогами. Он улыбнулся. Они знали, откуда его перевели на фронт. Некоторые испытывали к нему восхищение и не стеснялись в расспросах, другие наоборот относились с осторожностью. — А это правда, что говорят? Ну, об этих лагерях… — Как-то не удержался один из них. — Что ты имеешь в виду? — Ну, что там убивают евреев. И военнопленных. — А здесь разве не убивают? — Здесь другое. — заметил кто-то, многозначительно пожав плечами и тяжело вздохнув. Да, здесь действительно было все по другому. Фридрих впервые за долгое время смог вдохнуть воздух свободы. Настоящей битвы. Настоящей жизни. Еще на пути сюда, всматриваясь в заснеженные бескрайние просторы этой чужой, враждебной земли, он испытал странное чувство облегчения. Если ему и не суждено вернуться домой, он сделает все, что сможет, все, что действительно должен, для своей страны, для успокоения своего собственного тщеславия, для будущих поколений… Не прозябая за стенами, увенчанными колючей проволокой, а среди этих первозданных диких просторов… «Стреляя в тех, кто может выстрелить в ответ.» Его кинули в самую гущу. Приходилось выживать. Пока еще все ребята, вверенные ему были целы, и это внушало ему определенную гордость. — Мы прорвемся. Фюрер рассчитывает на нас. — говорил он своим бойцам перед боем. Сейчас была передышка, затишье. Наверняка, русские тоже праздновали. Новый год они праздновали, в отличие от Рождества. Тогда им устроили настоящий ад. — У красной сволочи нет ничего святого. Кому еще захочется проливать кровь в Рождество? — говорили солдаты. Из его роты все остались живы. «Как там сейчас Элла?» — снова проскользнуло в его мыслях. Он видел перед собой ее лицо, ее мягкий, слегка напуганный грустный взгляд… В прошлое Рождество (сейчас оно казалось таким далеким), он еще не осознавал своих чувств к ней, это проявилось невольно, неосознанно! Ему захотелось тогда нарисовать ее, а потом… Он помнил, как она в ужасе отпрянула от него, когда он пытался ее поцеловать. А потом… Потом он все испортил. Фридриху не хотелось вспоминать. Забыть ее, вычеркнуть из своей памяти, как свое преступное прошлое. Если бы это только было возможным. Ее ведь больше нет для него. Она всего лишь образ в его сознании. Ему достаточно верить в то, что Грета о ней позаботится. Или нет? Как он мог действительно в это верить?! Как она смотрела на него, прощаясь… В последний раз. «Постарайся выжить.» Зачем?! Зачем еврейке его жизнь? Что она для нее значит? Каким дураком он, должно быть, является, если может хоть на миг поверить в искренность ее слов, в то, что она действительно дорожит им, испытывает к нему что-то… То светлое будущее, за которое он так отчаянно готов был бороться. Он уже не мог представить в нем себя. Не мог представить себя в том новом мире, без войны, без лагерей. Ему там просто не будет места. Чем он станет заниматься в мирное время, когда все враги Рейха будут повержены? Новое поколение, что придет на смену таким, как он, никогда не поймет и не оценит их жертвы. Они, те, чьи руки и совесть не будут запятнаны кровью, никогда не поймут, каково это… пожертвовать своей душой, своей человечностью, чистотой своего сердца. Он отдал это все Германии, ради того, чтобы она процветала, ради того немецкого рая, в котором прекрасные, совершенные, белокурые дети никогда не увидят ни одного еврея, ради мира, в котором будет господствовать арийская раса. Разве не стоило отдать за это душу? За те счастливые и беззаботные поколения немцев, что будут свободны от еврейской лжи и мировых заговоров, за те поколения немцев, что будут полноправными хозяевами на своей земле. Германской земле, границы которой нигде не заканчиваются… Такие, как он, завоюют и очистят для них эту землю, чтобы они жили на ней, творили, пели песни и любили. Любили лишь себе подобных. А он… не имел права любить. Его наградой будет эта вечная черная пустота и холод внутри. Да, поначалу он будет для них героем. Его будут благодарить за победу, и, возможно, школьники станут просить его рассказать о военных подвигах… Что он им расскажет? Как выстрелил в голову еврейскому мальчику, их ровеснику? Какая тонкая грань между героем и чудовищем. Он будет героем для них, для всех тех, кто не имеет понятия о грязи и мерзостях войны, о его собственной гнилой сущности, скрытой за блестящим и светлым образом победителя. Он будет героем, пока не превратится постепенно среди всех этих светлых и счастливых людей в подобие призрака, что маячит напоминанием о кровавом прошлом. Рай для немцев. Светлый, чистый, где царит красота и совершенство. Где останется только лучшее, а все недостойное будет отсеяно. Немецкий рай, в котором не будет Эллы. Рай для всех немцев, кроме него…. Если же Германия падет… Нет, он не допускал этой предательской мысли, однако, та сама навязчиво лезла ему в голову. Что ждет его в таком случае? Неизбежная смерть, забвение. Он не станет жить в их мире, мире победителей, мире,  недостойном его присутствия. Но, возможно, Элла будет жить. Начнет новую жизнь без него. Станет ли она в той новой жизни хоть иногда вспоминать о нем? Если и станет, то лишь, как об ужасе, безумном кошмаре. Он не нужен ей будет в той новой жизни. Даже в качестве воспоминания. С русской стороны тоже донеслось пение и музыка. Будто решив поиздеваться, они затянули в ответ свою «Катюшу». — Зарядим по этим чертям? — выругался один из солдат, подергиваясь от нетерпения. — Да, разрядим обстановку. Эта ночь кажется слишком слащавой. Придадим ей остроты. — нервно хохотнули в ответ. — Отставить. — тихо отозвался Фридрих. — Пусть поют. — и словно в оправдание добавил. — Поубиваем этих недолюдей завтра.