Часть 28

      Когда пришел приказ о переводе на Восточный фронт, он даже почувствовал некоторое облегчение. Будто свалился с души груз, что все время тянул его ко дну.       Оставаться здесь без Эллы не имело смысла. Все станет напоминать ему о ней. Каждый день он станет невольно искать ее глазами среди заключенных, заранее зная, что не найдет, больше никогда не найдет…       Фридриха давно тяготила мысль о том, что он отсиживается здесь в то время, как идет величайшая битва в истории, битва за будущее Германии, и в этой битве немцы проливают свою кровь. Его брат отдал свою жизнь под Москвой! А он… здесь, среди евреев, за колючей проволокой. Он сам чувствовал себя в этом концлагере заключенным! Он стал здесь предателем. Или человеком? Как бы то ни было, теперь, когда он сделает для своей еврейки (своей! Как странно это звучало в его голове) последнее, что он может для нее сделать, отпустит ее, и пусть дальше ее еврейский Бог, в которого она верит, помогает ей выжить, ему здесь делать нечего.       Фридриху хотелось, до боли хотелось в глубине души, искупить свою вину перед Рейхом кровью. Или свою вину перед ней? Перед той забытой, утраченной человечностью, которую она ему вдруг вернула? И все же, этот перевод был неожиданным. Спустя год… Почему именно сейчас? Он знал, что на фронте не хватало бойцов. И все же…       Грета не стала скрывать от него, что именно благодаря ей ему выпала честь отправиться воевать за фюрера. И он был благодарен немке за откровенность, с которой она сразу же проинформировала его об этом. — Я подумала, что так будет лучше для нас обоих. — он видел, что несмотря на уверенный тон, она чувствует себя виноватой и глаза ее бегают, боясь столкнуться с его взглядом, смотрят вниз. — Помнишь, я говорила тебе, что мой дядя генерал… — она запнулась, заламывая руки. — В общем, я попросила его, чтобы… — Фридрих видел, с каким трудом она подбирает слова. Он молчал, бесстрастно глядя в эти бегающие, прячущиеся от него глаза. — Я написала ему, что ты хочешь защищать Германию, исполнить свой долг перед фюрером. — Так и есть. Я благодарен тебе за участие. Не представляешь, как мне хотелось сбежать отсюда. Подальше от всего этого… — он обвел многозначительным взглядом двор, огражденный колючей проволокой. — И от своей жидовки? — Грета метнула в него злой взгляд, ее щеки вспыхнули. — Или же от меня? — немку ранило это ледяное спокойствие Фридриха, его благородство. Лучше бы он сказал, что ненавидит ее, лучше бы… — От всего этого. — холодно и вкрадчиво повторил он. — Для меня честь сражаться за фюрера. Я правда благодарен тебе, что ты поступила так, как должна. — она не ожидала от него подобной реакции. Чувствовала себя сукой. Чувствовала, что предала его, что недостойна его. Что за чушь?! Это он предатель, недостойный ее любви! И все же она испытывала восхищение, глядя в его холодные, арийские глаза. — Думала, что ты возненавидишь меня за это. — Мне не за что тебя ненавидеть. — Грета смотрела на него с непониманием, и все еще с затаенным обожанием и раболепием, что не укрылось от Фридриха. Да уж, вот что она имела в виду, когда говорила, что не может больше… Если бы он захотел, она бы отдалась ему прямо сейчас. Она бы умоляла не отправлять его на фронт, она бы… — Ты не подумай, я не мщу тебе. — будто начала оправдываться девушка. — Ну что ты, я не думаю. — Наверное, его улыбка показалась ей неискренней, слишком насмешливой, слишком укоризненной. — Прости. — Грета снова опустила глаза. — Я не могла иначе. Мне будет легче не видеть тебя. Да и тебе тоже… будет лучше… — она не знала, как правильно подобрать слова. — Забыть об этой…       Думала ли она о том, что его убьют там? Хотела ли она этого? Фридриху было все равно. Он хотел только одного, чтобы Элла оказалась в безопасности. Чтобы она была свободной. Была там, где ее не будут считать недочеловеком. Такие, как он, всегда будут считать. Несмотря на те чувства, что он к ней испытывал, он знал, что никогда не изменится. Невозможно вытравить из себя те знания, что в него вложили, ту истину, в которую он верил. Даже если бы он разрушил себя полностью ради нее, превратил в прах… даже тогда прах его будет чисто нацистским. А она заслуживает кого-то, кто будет смотреть на нее с восхищением, кто никогда не попрекнет ее тем, что она еврейка, кто будет уважать и любить не только ее, но и ее происхождение, ее народ, ее еврейскую сущность! В ком она будет видеть не палача, а родственную душу. Того, с кем ее не будут связывать воспоминания о боли и унижении, кто сможет назвать ее своей женой. Фридрих хотел, чтобы она уехала из Германии, куда-то далеко, и не вспоминала о нем. Потому что у них никакого будущего за стенами этого лагеря нет. Он не хотел знать, куда она отправится, не хотел оставлять себе шанса найти ее. Он не доверял себе. Ведь что помешает ему выдать ее местоположение, если это наваждение, называемое любовью, пройдет? Поэтому он не спрашивал у Шварца, на какое имя ей будут выданы документы и куда она поедет после того, как покинет завод. Тот, конечно, замечал его напряжение. — Не волнуйтесь вы так, Фридрих. — в его словах и улыбке, искривившей губы, сквозила ирония, что неприятно задевало Шрайдера. — С вашей еврейкой все будет хорошо. Уедет куда-нибудь в Америку. Полагаю, туда мы никогда не дойдем. Нам бы с Россией справиться. — заместитель коменданта поднял бокал с вином и отсалютовал ему прежде чем выпить. — Ваш приятель с завода уже в курсе? — спросил Фридрих. — Он согласен помочь ей? — Разумеется. — мужчина самодовольно поджал губы. — Он и раньше уже намекал нашему коменданту, что ему нужна девушка, то ли в качестве секретарши, то ли еще кого… — немец рассмеялся, опрокидывая в себя остатки вина в бокале. — Герр Кайндль не против. Он сказал, что, мол, можете сами выбрать себе одну из заключенных. Он приедет на днях посмотреть девушек. — Он точно выберет ее? — Фридрих не мог понять, что именно, но что-то настораживало его. — Ну конечно. Я сказал ему, что наша девочка симпатичная, не остриженная, умная, может работать с бумагами, и смотреть не противно. — Какая ему разница? Он ведь поможет ей сбежать? — Ну разумеется, разумеется. — Шварц засмеялся, насмешливо поглядывая на него. — Хотите выпить? — Нет, спасибо. — Зря. Вино хорошее, из Италии. — Вы можете мне гарантировать, что с ней действительно будет всё в порядке? — с нажимом произнес Фридрих. Он пристально посмотрел собеседнику в глаза. Тот не испугался, не отвел взгляда. — Похоже, я недооценил степень вашей… привязанности к этой девушке. Вы так за нее переживаете. — его ехидный смешок разозлил Фридриха. Но еще больше, чем то, что такой человек, как Шварц, являющийся мерзким предателем, знает о его слабости, смеется над ней, использует ее в своих целях, его злило то, что он попал в такую ситуацию лишь из-за того, что сам является предателем, из-за того, что любит еврейку! — Я обо всем договорился. Он выберет вашу Эллу, она получит новый паспорт и уедет в Америку. Может быть когда-то вы даже сможете ее там навестить. — он снова засмеялся. — Нет. Я просто хочу, чтобы она уехала. — Ну, это уже ваше дело. Мне все равно. Для меня главное, чтобы наша с вами совместная работа приносила плоды.       Фридриху было противно участвовать во всем этом. Знал ли Шварц, что он скоро уедет? Если нет, то это было ему на руку. Важно было успеть спасти Эллу до того, как все прояснится. До того, как тот поймет, что он не станет его сообщником. Заместитель коменданта уже посвятил его в курс дела. Но когда Фридрих собственными глазами увидел, каких масштабов достигает хищение имперского имущества, ему стало еще противнее от собственной роли во всем этом. Но, похоже, воровал здесь не только Шварц. Простые солдаты, его солдаты… которые казались такими верными и безупречными! — Что это у тебя? — Фридрих выхватил из рук одного из них золотой медальон на тонкой цепочке. — Где ты это взял? — Это мое, герр унтерштурмфюрер. — затараторил тот. — Я собираюсь подарить его своей девушке. — Фридрих повертел медальон меж пальцев. Надавив ногтем сбоку, он раскрыл его. Первое, что бросилось в глаза, фотография мужчины и женщины. — Собираешься подарить своей девушке вот это? — Фридрих впился в подчиненного холодным взглядом. Тот заметно покраснел, опустив глаза. Шрайдер снова перевел взгляд на раскрытый медальон. Его сердце пропустило удар и замерло. На второй половинке медальона было другое, почти незаметное фото. Девушка на нем была совсем юной, почти ребенком. Но он безошибочно узнал в ней Эллу. Вот только на фото она улыбалась, слегка изогнув губы. — Где ты это взял?! — его голос дрогнул. — Отвечай! — Простите, герр унтерштурмфюрер! Я подумал, что этим тварям оно все равно не понадобится. Я просто хотел сделать подарок своей девушке. — Обворовывая фюрера?! — Нет, — испуганно пролепетал парень. — Я выиграл его в карты у Мюллера. Я не спрашивал, откуда он у него. Я, конечно, догадывался, но… — В таком случае ты пойдешь под трибунал вместе с Мюллером! — он закрыл медальон и спрятал его в карман. — Ты ведь знаешь, что вас обоих ждет? — Так точно, герр унтерштурмфюрер! Смерть. — парень стал бледным, как полотно. — Верно. Предательство всегда карается смертью. — Фридрих задумчиво перевел взгляд за окно. Холодный осенний дождь стекал струями по стеклу. — Ты сильно любишь свою девушку? — Так точно. — парень выглядел растерянным и сбитым с толку. — Она чистокровная арийка? — Конечно, герр унтерштурмфюрер. — как будто он спрашивал что-то совсем уж безумное. — То есть, так точно, герр унтерштурмфюрер! — тут-же поправился солдат. На вид ему было не больше восемнадцати. — Так подари ей что-то более стоящее, чем грязные еврейские побрякушки! — Скоро он уедет отсюда и тебя некому будет защищать. — Грета самодовольно ухмыльнулась, проходя мимо Эллы, будто бы невзначай, замедлив шаг, и следя за эмоциями, отразившимися на лице заключенной. Девушке казалось, что она теперь все время следует за ней. Недоверие на ее лице сменилось страхом и растерянностью. — Он поедет защищать Родину. — ответила на ее невысказанный вопрос немка. — Убивать таких мразей, как ты. А когда вернется с победой, тебя уже здесь не будет.— Еврейка по прежнему молчала, как-то непонятно глядя ей в глаза, от этого взгляда хотелось съежиться. — Чего уставилась? Работай иди! — прикрикнула на нее надзирательница.       Шварц поглядывал в окно своей квартиры. На столе, что стоял посреди комнаты, громоздилась гора золотых украшений, которые лениво перебирала его супруга. Подойдя к ней, он оперся руками о спинку стула, на котором она сидела. — И зачем тебе далась эта жидовка? — женщина непонимающе поморщилась, поглаживая его висок. Немец хмыкнул. — Да мне плевать на жидовку. Дорогая моя, — он перехватил руку жены и нежно поцеловал. — Ее пристрелят сразу же, при попытке бегства. Кому-то повезет получить трехдневный отпуск. — он рассмеялся. — А как-же твой договор с этим Шрайдером? — женщина непонимающе уставилась на мужа. — Шрайдер будет выполнять все, что я скажу. Он будет думать, что его еврейка уже далеко и в безопасности, попивает шампанское где-нибудь на американском побережье, к примеру. — он снова засмеялся. — Не далеко ли ты ее загнал? — А почему нет? Америка вполне подходящее убежище для этих крыс. — Но ведь Шрайдер может и не поверить тебе. — забеспокоилась женщина. — Он может захотеть лично убедиться, что с ней все в порядке, увидеть ее… — Не захочет. Он понимает, что для ее же безопасности будет лучше исчезнуть навсегда, чтобы никто не знал о ее местоположении. А сам он мечтает очиститься от этой привязанности и забыть ее. Если что-то такое и взбредет ему в голову, я сумею его разубедить. — А ты просто гений интриг. — женщина улыбнулась. — Но мне все равно страшно. Если станет известно о том, чем ты занимаешься… — Не станет. Тебе не о чем беспокоиться. Я стараюсь для нас, для нашего будущего. Эту войну нам не выиграть. И я подготавливаю нам пути для отступления. А для этого нужны деньги, и немалые. — Я скоро уеду отсюда. — проговорил Фридрих, подловив Эллу, когда еще было темно и заключенные, дрожа от холода, спешили на работу. Он отвел ее в опустевший барак и они долго смотрели друг на друга, будто уже прощаясь. Прощаясь навсегда. Он наблюдал за ее реакцией, но девушка молчала, спокойно глядя на него, словно и не была удивлена. — Меня отправляют в Россию. Там нужны бойцы и…  — Ну что ж, наконец-то ты будешь стрелять в тех, кто может выстрелить в ответ. — прервала она его. Хотела изобразить насмешливую невозмутимость, но слова ее прозвучали с надрывом. — Да, — усмехнулся он. — Это мне больше по душе. — он хотел сказать, что оттуда мало кто возвращается, но промолчал. Какое это имело значение? Они все равно никогда не увидятся. И ей в общем-то безразлична его судьба. Узнай она о его смерти, наверное, это даже порадовало бы ее.  Но, помолчав мгновенье, она тихо добавила: — Постарайся не умереть там. — чувствуя, как заливается румянцем под его пристальным взглядом. — Разве ты не желаешь смерти всем проклятым нацистам, угнетающим твой народ? Не считаешь, что это было бы справедливо? — его тонкие губы тронула ироничная улыбка, заставившая Эллу покраснеть еще больше, до самых кончиков волос. — Пускай это будут другие нацисты, не ты. — лишь сказав это, она поняла, как глупо прозвучали ее слова. — Почему? Чем я отличаюсь от них? Только тем, что не дал умереть тебе? Это можно считать еврейской благодарностью? — теперь он смотрел на нее со всей серьезностью, напряженно ожидая ответа, а какого именно, и сам не знал. Он был таким же, как они все. Он был убийцей и так-же, как остальные, заслуживал смерти. У нее не было ответа на его вопрос, кроме, разве что: «Потому что я люблю тебя» или же «Ты отличаешься от них тем, что способен на любовь». Но она не могла сказать ему это и лишь пробормотала, опуская глаза в пол: — Именно так. Или ты думаешь, что мы не можем быть благодарными? — Я давно уже не связываю тебя с твоим народом. Ты существуешь для меня отдельно от всех остальных. Так было и для нее! Как странно, как мучительно горько было чувствовать к нему что-то, помимо ненависти. Что-то настолько глубокое! К нацисту! — Ты тоже скоро уедешь отсюда. — сказал он. — Раньше, чем я. Мне сказали, что документы для тебя уже готовы и куплены билеты. — Ты ведь знаешь, куда именно? — Я не хочу знать, где ты будешь. Ты сама говорила, что моя болезнь скоро пройдет. — он улыбнулся. — Если она пройдет, я могу навредить тебе. Поэтому будет лучше, если я не буду знать, где ты. Для тебя безопаснее, если я не буду знать. Он готов защищать ее даже от себя самого? Слова Фридриха поразили ее до глубины души. — У меня для тебя кое-что есть. — он протянул ей зажатый в ладони медальон. — Это, конечно, не подарок ко Дню рождения, я просто возвращаю тебе твое… — Ты знаешь, что у меня День рождения? Я и сама забыла о нем… — Я видел твои данные в наших бумагах. — он улыбнулся. Элла замерла, будто не могла поверить своим глазам. Фридрих видел, как ее пальцы задрожали, когда она взяла медальон из его раскрытой ладони, нечаянно коснувшись кожи немца. Почему такие робкие, нечаянные прикосновения пробирали его насквозь?! После всего, что он с ней делал… Это все равно казалось ближе и сокровеннее, глубже… — Это… — она не могла вымолвить, слова застревали, дыхание сбивалось. — Это же… — девушка дрожащими пальцами открыла медальон и он видел, как дернулись уголки ее губ, как изменилось ее лицо. Глубоко втянув в себя воздух, она на миг прикрыла глаза, будто вспоминая. Потом еще долго всматривалась в фотографию, гладя ее кончиком пальца, и подняла на него взгляд, словно все еще не могла поверить. — Это подарок моих родителей! Я думала, что потеряла его навсегда вместе с остальными вещами. Как… Как тебе удалось? — она смотрела на него так, будто он был волшебником. — Это вышло случайно. — он не хотел ее обманывать. — Чисто случайно я заметил его у одного из моих солдат. Очевидно, он украл его, когда… — Спасибо. — пролепетала девушка еле слышно. — Большое спасибо. Это лучший подарок… — В ее глазах блестели слезы, а на губах играла улыбка. Такая искренняя, живая. И Фридрих подумал, что никогда прежде не видел, чтобы она так улыбалась. Вряд-ли он вообще видел ее улыбающейся. Если ее губы и растягивались в неком подобии улыбки, то это скорее была горькая насмешка, над ним, над судьбой. Глаза же ее всегда оставались грустными. И вот ему показалось, что на какой-то краткий миг в них отразилось что-то по детски радостное и чистое, будто солнечный лучик скользнул по ее лицу, освещая его особым внутренним светом. Этот свет коснулся и его заледенелого, черствого сердца, возрождая в нем воспоминания о детстве, о доме, о своей собственной невинности, утраченной навсегда. Ради того, чтобы видеть ее такой, он отдал бы все на свете! Но у него ничего не было, кроме этого, изъеденного болью, куска мышечной ткани, бьющегося в груди, который и так уже всецело принадлежал ей. Когда-то она назвала его машиной. Если это так, то он испорченная машина, которая вместо того, чтобы хладнокровно убивать, исполняя свою единственную функцию, для которой была создана, посмела чувствовать и любить. Впитывая каждую черточку ее лица, чтобы запомнить, унести с собой, он понимал, что больше никогда не увидит ее….       Фридрих представил ее в красивом платье, так-же искренне улыбающуюся. Он дарил бы ей цветы каждый день, чтобы только видеть эту улыбку. Они бы гуляли, держась за руки, и вместе любовались закатом. В какой-то другой жизни. И в той, другой жизни, она бы любила его, потому что он бы не был убийцей. Его холодное, черствое сердце дрогнуло и сжалось в груди. Почему же так больно? Разве машинам бывает так больно? Ему хотелось прикоснуться к ней, к ее выбившимся из под косынки волосам, к ее нежной коже, но он боялся спугнуть ее, боялся нарушить это хрупкое счастье. «Спасибо тебе за это.» — подумал он, впитывая в себя каждый миллиметр ее улыбки, каждую ее черточку, и тень от ресниц, и легкий румянец. Он унесет это с собой в войну, возможно, в могилу. Это то, что она дала ему в дорогу, сама того не сознавая. Или он украл это, как всегда? Как ее тело, ее вынужденные ласки и стоны любви? Ему нужно было что-то настоящее, живое, что будет принадлежать только ему, что будет с ним до конца. Разве он такая тварь, что не заслуживает даже этой малости? Не ее любовь, только улыбка и добрый взгляд на прощание вместо проклятия. Он больше ничего не желал. Но взгляд Греты, появившейся вдруг на пороге пустого барака, пронзил его холодом. Она теперь следила за ним, и за Эллой тоже, он знал. Еврейка отпрянула, успев быстро сунуть руку с зажатым медальоном в карман фартука, и он надеялся, что Грета этого не заметила. — Что, решил перед отъездом еще раз наведаться к своей шлюхе? — вкрадчивым тоном поинтересовалась она, когда он выходил. — Я всего лишь простился с ней. — резко отрезал немец. Оглянувшись на нее, у него защемило сердце. Какой хрупкой и напуганной она выглядела. — Это хорошо. Потому что тебе точно не доведется когда либо снова увидеть ее! — он остановился, взглянув на немку в упор. — Убьешь ее, чтобы причинить боль мне? Я полагал, что ты выше этого. — его слова задели Грету. — Она сдохнет и без моей помощи.       Ей хотелось уничтожить еврейку, но она не могла решиться, ненавидя саму себя за это. — Думаешь, что твое существование здесь после его отъезда останется прежним? — наведавшись к ней снова под конец рабочего дня, язвительно спросила она. Элла молчала и ее злило это молчание. — Ты такая же, как и все остальные заключенные. Тот факт, что тобой пользовался эсэсовец, не делает тебя особенной. Ты все равно остаешься еврейкой, грязной, вонючей еврейкой. — немка смерила ее взглядом с головы до ног, и этот взгляд остановился на выбившейся из под косынки пряди волос. — Займитесь ею. — приказала она капо. — Уж больно эта жидовка выделяется из общего ряда.       Когда Шварц представил ему своего приятеля, прибывшего прямиком из Ораниенбурга, он был слишком взволнован, чтобы лично задавать вопросы. Фридрих все высматривал глазами Эллу и не мог понять, для чего надзирательницы привели еще нескольких девушек. Разве он не должен был выбрать сразу ее? Заключенных выстроили в ряд. Когда он ее увидел, у него перехватило дыхание. Кто посмел?! — Сними косынку. — приказала Грета. На ее лице играла торжествующая улыбка, и он все понял. Девушка вынуждена была повиноваться. Медленно потянув за край платка, она опустила голову, полностью обритую. Ее прекрасные, мягкие локоны… Фридрих чувствовал, какими шелковистыми они были под его пальцами, чувствовал их запах, а теперь… Он не простит, никогда не простит этого Грете! Немка пристально посмотрела на него, словно спрашивая: «Ну как тебе, нравится?» Его пальцы сжались в кулаки. Если бы можно было убить ее взглядом… Она самодовольно ухмылялась, упиваясь своим триумфом. А он должен был держать себя в руках. Не выдавать эмоций. Эмоции только для низших рас. Ариец должен оставаться холодным, безупречным. Он глубоко вдохнул и отвел глаза. — Которую из девушек вы предлагаете? — осведомился директор завода. Его взгляд заскользил по выстроившимся в ряд заключенным. Заместитель коменданта с сомнением взглянул на Эллу, затем мельком на Фридриха. — Как вам вот эта? Она работящая, аккуратная и, — он скептически изогнул бровь. — Довольно симпатичная, как для еврейки, конечно. — Симпатичная? — мужчина усмехнулся. — Вы потешаетесь надо мной? Вы ведь говорили мне, что у нее красивые длинные волосы. — Нуу, — тот замялся. — Полагаю, так и было. Пока ее не обрили. У нас такая процедура, понимаете… — Мне приелись ваши бритоголовые в цехах! Не хочу видеть рядом с собой одну из них! — он махнул рукой, прерывая любые возражения. — Послушайте, но волосы ведь отрастут. — вмешался Фридрих. Он не мог допустить, чтобы все закончилось вот так, из-за какой-то глупой выходки ревнивой женщины! — Никто не справится с обязанностями лучше, чем она! — Помолчите. — остановил его заместитель коменданта, и недовольно поморщился. — Что ж, вы не хотите забирать ее? — обратился он к директору завода. — Что-то не особо. — тот скривился, еще раз окинув Эллу презрительным взглядом и прошелся дальше. — А что насчет вот этой девушки? — он кивнул в сторону Марии. — Она не обрита, как остальные, и довольно мила. — Она немка. Конечно, лучший выбор из возможных. — мужчина улыбнулся. Щелкнув пальцами, он подозвал девушку к себе. Внимательно осмотрев ее, директор завода удовлетворительно кивнул. — Я возьму ее. К своим как-то больше доверия, знаете ли. Не то что с этими жидами, то и дело жди подвоха. — Понимаю. — старший офицер улыбнулся. И обращаясь к девушке добавил. — Не упусти свой шанс.       Отчаяние, охватившее его душу, пробирало холодом, дрожью, его трясло. Что делать теперь? Он просто уедет, а она останется здесь? Одна, без защиты… Грета. Она же ее просто уничтожит! Он не мог смотреть на нее. Рука сама тянулась к пистолету. Что если… просто убить ее? Разве так уж сильно кровь немцев отличается от крови евреев? А что потом?       Элла сама ждала его за одним из бараков. Ему не пришлось искать ее. — Что со мной будет? Скажи. — она смотрела на него с ужасом. Как будто только теперь до нее дошло, в каком положении она оказалась. — Твоя нацистка убьет меня. Она отправит меня в газовую камеру, как только ты уедешь отсюда! — Фридрих молчал, не глядя на нее. — Меня ведь никто не заберет отсюда такую, верно? — она демонстративно держала платок в руках, будто вид ее обритой головы мог отпугнуть его или внушить отвращение. — Ты говорил, что меня заберут, что я смогу уйти… — Так и должно было быть. — он не знал, что еще сказать ей. — Я обо всем договорился… — теперь он понимал, что все это было обманом, в который он, как наивный мальчишка, отчаянно хотел верить. — Но так не будет. — сколько горечи было в ее словах, в ее застывших глазах, в том, как она усмехнулась, как дрогнули при этом ее губы. Ему хотелось встряхнуть ее, вырвать из этого состояния, но он лишь машинально выхватил из ее рук косынку и повязал ей на голову, непроизвольно резко и туго затягивая концы. Девушка вздрогнула и уставилась на него вопросительным взглядом. Да, он был виноват в том, что дал ей надежду… Что отсюда можно выбраться. — Помнишь, я просила тебя. Если не будет другого выхода… — тихо начала она, и Фридрих уже знал, что она имеет в виду. — Окажи мне последнюю милость. Убей меня сам. Я хочу, чтобы это сделал ты. — он не мог выдержать ее взгляда. — Пожалуйста. — Я никогда не смогу этого сделать. — девушка смотрела на него с отчаянием. — Кого угодно, но только не тебя. Не проси об этом. — Но я все равно не выживу здесь, когда ты уедешь. — возможно, он снова поступает эгоистично, возможно, легче будет не видеть ее смерти, не знать о ней… — Зачем ты вытащил меня из газовой камеры, если меня снова туда отправят?! — Успокойся. Тебя туда не отправят. — он и сам уже не знал, кого успокаивает, ее или себя. — Я сделаю все, что смогу, чтобы этого не случилось. — немец машинально коснулся пальцами ее плеча, хотел притянуть ее к себе, обнять, но что-то не позволило ему этого сделать. Что он мог? Повлиять на Грету? Вряд-ли та захотела бы его слушать, одержимая жаждой мести. И все же он пришел к ней. Потому что больше было не к кому. — Зачем ты с ней это сделала? — в его вопросе не было упрека, злости, только боль. — Ты о чем? — Грета делала вид, что не понимает. Он покачал головой. — Элла. Это ведь ты приказала ее обрить. — Немка надменно вскинула подбородок. — А что не так? Она не должна ничем отличаться от других заключенных! Или в таком виде она уже не кажется тебе привлекательной? — Он хотел сказать, что впервые увидел ее именно такой, но вместо этого, собравшись с духом, вымолвил: — Не важно. Я не для этого здесь . Не хочу спорить с тобой. — А для чего же ты здесь? Решил и со мной попрощаться? — Я предлагаю тебе выйти за меня замуж. — холодно произнес он. Грета опешила.  — Ты хочешь быть моей женой? Наш союз, конечно, будет одобрен. Мы подходим друг другу и сможем произвести достойное потомство для Рейха. Что скажешь? — Я… — она явно не ожидала такого поворота событий. — Я давно хотела этого. Но… Теперь… С чего вдруг… после всего… — Мы можем сделать это. Помолвка состоится сейчас, а свадьба, когда я вернусь.  — Но я думала, что ты не хочешь этого. Что ты… — Я хочу того же, чего хочет от меня фюрер. — отрезал он. — Достойного продолжения рода. Мы должны думать о будущем Германии. Полагаю, мы с тобой стали достаточно близки для этого.  — Близки? — ей казалось, что он издевается над ней. — Ты был далек от меня всегда. Даже в моменты близости. Ты думал о своей… — Да, так и было. — подтвердил он. — Но я хотел бы это исправить. Хотел бы вырвать из себя с корнем ту болезнь, тот сорняк… — Грета видела, как он пытается подобрать слова, как тяжело они ему даются. — Если я соглашусь… — Но прежде чем согласиться, пообещай мне одну вещь. — перебил он ее. Грета напряглась. — Пообещай мне, что Элла останется жива. Что ты не станешь мстить ей. — Что? — девушка задохнулась от негодования. — Ты просишь меня за нее? Так все это ради еврейки?! — Не совсем. Я предлагаю тебе заключить союз, соглашение. Мы поженимся, если Элла останется жива. Я не вернусь к ней, мне нужно просто знать, что она жива! — Просто немыслимо. — она приложила ладонь ко лбу и прикрыла глаза. — Все ради проклятой грязной еврейки! — ее голос срывался. — А я уж подумала было, что ты… Он стоял перед ней, как мраморное изваяние. Не уговаривал ее больше, не успокаивал, не останавливал, когда она поносила Эллу самыми грязными ругательствами, которые только могла вспомнить. — Знаешь, — нервно засмеялась Грета, — Даже если бы я не стала мстить ей, это ничего не изменит, она все равно умрет. — мысли лихорадочно вертелись в голове, как клубок змей. И она мотала головой из стороны в сторону, силясь их прогнать. Ее пальцы сжимали висок, где билась нервно жилка. Да, это было унизительно, мерзко. Но может быть судьба дает ей шанс? Какая прекрасная семья у них бы получилась. Она уже видела перед собой беловолосых детей с голубыми глазами, так похожих на него. Может быть он смог бы со временем полюбить ее, если рядом не будет проклятой еврейки, если она исчезнет. — Заключенные умирают. И не мне решать… — попыталась возразить немка. — Это так. — согласился он. — Но ты можешь помочь ей выжить, позаботиться о ней, как это делал я. Ее всю передернуло. — Позаботиться? Ты хочешь, чтобы я еще и спасала твою жидовку? — его наглость, казалось, перешла все границы. — Ты могла бы сделать это для меня? — его глаза смотрели на нее с надеждой, кристально чистые и голубые, как небо… — Фридрих… — простонала она, покачав головой, и отвернулась, не в силах выдержать этот взгляд… — Ты понимаешь, чего требуешь от меня? В какое положение ты меня ставишь… Ты хочешь, чтобы я была твоей сообщницей… — Не сообщницей. Моей невестой, а потом женой. Ты продолжишь выполнять свою работу. И для тебя не составит труда сделать так, чтобы она не попадала в списки. Ты дружишь с Хильдой… — А ты дружишь с Вернером! — прервала она его. — Почему бы тебе не попросить его? Это равносильно! — Вернер бы первый пристрелил меня, если бы узнал… Поэтому я прошу тебя. Знаю, ты ее ненавидишь. Я понимаю это. И тебе не нужно ни о чем просить Хильду, ни в коем случае. Но ты можешь помогать ей составлять списки, ты можешь советовать ей, кто из заключенных нужен для производства, кто хорошо справляется с работой… — Грета и не заметила, что они уже обсуждали, как… черт возьми, спасти еврейку! — А ведь ты даже не знаком с моими родителями… — тихо проговорила она, грустно глядя куда-то в сторону. — Что? — Похоже, он думал только о своей жидовской шлюхе, как уберечь ее. — Предположим, я согласна. У нас будет свадьба. Но ты даже не знаком с моей семьей, а я с твоей… — У нас еще будет время для этого. — медленный глубокий выдох свидетельствовал о том, что самое сложное позади. И все же напряжение, сковывавшее все его тело, не отпускало. — Знаю, это все не так, как ты хотела бы. И я бы тоже хотел, чтобы все было по другому. Но мы можем исполнить наш долг, исправить всё… — ей казалось, что он говорит искренне, она видела боль в его глазах. Разве долг арийской девушки не состоит в том, чтобы быть верной своему мужчине, поддерживать его и идти с ним до конца? Разве Фридрих не ее мужчина? Да, он сильно запутался, замарался, но разве спасти его не лучше, чем уничтожить? Она спасет его своей любовью, наставит на истинный путь! И получит его навсегда. В качестве своего мужа. Вот только еврейка… Когда Грета думала о ней, ее пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони. — Я сделаю это для тебя. — тихо проговорила она. Фридрих не мог понять, что чувствует сейчас к ней. Благодарность? Ненависть? Образцовая национал-социалистка не стала бы на такое соглашаться. Образцовая национал-социалистка сдала бы его сразу. Она не говорила бы с ним, не ложилась бы с ним в постель. А Грета… просто девушка, которая влюблена в него по уши. Влюблена. Но не любит. Теперь-то он знал, что влюбленность и любовь не одно и то же. Она готова отправить его на фронт, откуда он, возможно, не вернется. Готова убить его, но не мириться с тем, что он с другой… Ему тоже хотелось убить ее. Но вместо этого он готов был жениться на ней, провести с ней всю жизнь… Нет, все должно было быть не так… Но как? Как еще могло быть в его нацистском мире?…