Пролог "Смерть как новое начало..."

"Не можешь ты спокойно быть счастливой - опять раскрыла себя ты до гола, Опять ты хочешь быть с мужчиной, которому нет дела до тебя. Так вот ответь мне милая подруга, зачем ты терпишь эти муки? Не уж то хочешь так влюбиться, чтобы в конце испить тот горький вкус разлуки?" Не долго думая, ей сердце отвечало — "Там где конец — наступит новое начало!"

Крик детеныша разразил небольшое помещение, усеянное коврами и шкурами разноперого зверья. — Вожак! — Раздался громкоголосый голос юной бледноликой шаманки Сифы, ворвавшейся в апартаменты мощного темноликого самца, вальяжно восседающего на широком, устланном пестрыми простынями, диване. Его облепили три гибкие наложницы, огибая его руки, ноги и шею, словно змеи в период спаривания, под жарким летним солнцем. Самец невольно вскинул бровь, поджимая самую пеструю и привлекательную из самок к себе, стиснув в когтистой ладони ее ягодицу, от чего та сладострастно уркнула, утыкаясь ему в шею. — Чего тебе Сифа? Самка оторопела на мгновение, застряла в проходе, как птица, затрепыхав крыльями-ресницами, и на одном дыхании выпалила. — Королева покинула наш мир, — Не сдерживая подступающих слез, просипела самка, словно вот-вот расплачется. — Она оставила дитя… Темный нечпешно сместил с себя наложницу, и встал, словно собираясь выйти на посредственную прогулку в сад, направился к выходу, ловко огибая уже расплакавшуюся от нахлынувших чувств Сифу, направляясь в сторону покоев королевы. Ему было словно все равно, он словно непробиваемая скала двигался вперед, ровными, мощными движениями плотного рельефа мышц. Покои встретили его холодным сумраком, и бликующими лампами. Шторы были плотно запахнуты, не впуская и толику света от спутника их планеты - Лооса. Нежного оттенка голубой синевы самка лежала на широкой кровати, увенчанной бликующий в полумраке балдахином. Сверху звонко пестрели золотые колокольчики, и жестяные дудочки, что при малейшем дуновении ветра создавали восхитительный переливистый каскад звона. Одна рука королевы была задрана наверх, прикрывая уставшие, впалые глаза запястьем. А вторая сжимала в руках простынь, словно она все еще пыталась вырваться из внезапно настигнувшего ее кошмарного сна. Так и умерла. В том же положении, что и произвела детеныша на свет. Ее муки продолжались две ночи, никто не понимал, почему Джагандра - великая королева и лучшая жрица Евромы-37 не могла разродится самостоятельно, ведь сами боги предрекали ей и ее потомку великую судьбу. Все даже уверовали, что на свет появится истинный мессия, что поведет клан за собой к новым высотам и открытиям. Истинный потомок двух великих родов, сын сильнейшего воина Асоки — Ругарра и его Королевы—жрицы — Джагандры. А тут...Так просто. Даже, стереотипно? Умереть от остановки сердца, словно не закаленная боевым опытом, мощная и вольная самка яутжа, а обыкновенная слабая уманская женщина. — Слабачка, — Тихо выдал самец, приближаясь к ложу, усеянному пятнами крови в цвет самых ярких зеленых яблок Терры. Рядом кряхтел замотанный в испещренные витиеватыми рисунками ткани, светлый, луноликий детеныш. Жрицы, что до сего момента окружали королеву, резко расступились, от взмаха руки Вожака. И тут же опустили головы к полу, как и подоспевшая следом Сифа. Самки лишь украдкой поглядывали на него, сдерживая дрожь в телах, и опаску во взглядах. Самец не без интереса откинул ткань, скрывающую аккуратную, тронутую печалью и слезами, мордочку детеныша, и тут же фыркнул, достаточно громко и небрежно. Словно не представителя своего вида увидел, а мерзкого слизня. Его фиалковые глаза наполнились гневом, и каким-то осмысленным осознанием «всей ситуации». Это не его дитя! Точно. Определенно. Джагандра родила ублюдка в его логове, в его обители, цитадели верности Кодексу и чести. Так мерзко и постыдно, но при этом с такой жадной материнской любовью к своему детенышу, что на мгновение у него засосало под ложечкой. Мерзкое чувство прилипло где-то под ребрами, образовывая само собой разумеющийся и мучавший вопрос: «Кого же ты так сильно полюбила, что отдала за его дитя жизнь, моя киин’ра?» Она сражалась две ночи с костлявыми, холодными руками смерти, что пытались утащить обоих за собой во тьму. Но его она не отдала. Не позволила! Вытолкнула из своего чрева на последнем издыхании, из последних самочьих сил. И даже не смогла увидеть, в первый и последний раз. Такая маленькая, но важная мышца отказала в самый нужный момент. И самка, издав последний вздох, покинула мир живых. И ради кого!? Бастарда!? Он сдержался, чтобы не завыть гребаным, ополоумевшим волком, и не разорвать белый комок на части. Плотно сжал когтистые ладони в кулаки, стиснув жевала и клыки до скрипа, с резким разворотом, покинул королевскую опочивальню, что-то сдержанно, но все же с прорезавшейся толикой ярости, рыкнув местному воину-наемнику. Жрицы тут же обступили постель королевы. Сифа подхватила новорожденного на руки, обнимая и урча, на манер матери, в попытках успокоить маленького самца. Но тот только сильнее запищал, требуя материнского запаха и рук. — Сифа! — Гулко рыкнула Рагнара. — Малыш должен замолчать, иначе всем попадет! Унеси его отсюда, быстро! Сифа внезапно спохватилась, словно вспоминая что «происходило» в данный момент, и стянув одной рукой белую, шелковую шаль с плеч, окутала ей все еще скулящего, словно щенок детеныша, слегка покачивая и приговаривая теплые слова. А после, подхватив одной рукой подол длинного легкого платья, а другой посильнее прижав к себе малыша, она поспешила покинуть покои. Уставший лик королевы повернули на бок вместе с телом, отчего, ее жгучие, но к сожалению, полностью стеклянные янтарные глаза, успели проводить хрупкую фигуру самки с ее любимым дитя на руках. Первым и последним. И таким желанным. Жаль, он так и не услышит этих слов от матери.

***

Светлый самец стоял в большой зале, устланной свечами, и пропахшим насквозь воском, и какими-то химикатами для погребения. Даже холодный мрамор пьедестала украшал ее кожу в полумраке высоких стен и колонн. Он не сдержался, приблизился и прильнул к ней мордой, касаясь ее скулы, утирая слезы о витиевато переплетенные предлоки. Как же так? Не успел. А так старался. Летел через всю галактику, на гребаных «парусах смерти», не щадя не корабля, не понимающей его ситуации команды. Не дождалась. Не сдюжила. Его маленькая девочка, как же она страдала в этот момент. Как же ей было больно. Ох если бы он мог, он бы порвал бы каждую мышцу в своем теле, раздробил каждую кость и вынимал орган за органом, но вернул бы ее! Хотя бы миг… Чтобы она смогла увидеть, какого же прекрасного мальчика произвела на свет. Столь же прекрасного как и она сама. Его голубые глаза исказились от боли. Самец зарычал, гортанно, с надрывом, словно его только что пронзило копье. А в висках билась, словно загнанная в клетку птица, одна и та же мысль: «Нет, не оставляй меня! Куда же ты! Вернись моя королева, молю, всем богам! Я обещал что заберу тебя и я вернулся за тобой. Моя маленькая девочка, почему же ты так рано сдалась…Почему наше дитя решило родится так рано? Почему? Почему!? Он лизнул ее в щеку, перебрал предлоки в руках, и медленно скатился по мраморному пьедесталу вниз, оседая на промозглый, холодный, но такой же прекрасный узорчатый мраморный пол. — Мой светлый ангел… Гулкие шаги прервали его начавшийся монолог. И самец обернулся, злобно скалясь. Сейчас он как никогда не хотел никого видеть рядом. Даже озлобленный вид вожака не заставил его сменить гримасу. — Соломон, — Злобно рыкнул темноликий самец, медленно, но верно приближаясь к белесому. Словно хищник, настигающий загнанную в угол жертву. Медленно и чеканно, смакуя каждую его эмоцию. Наслаждаясь той картиной, что предстала перед ним в этот миг. — Ругарр, — Так же яростно, но не двигаясь с места, парировал самец, всем своим видом показывая что ему глубоко плевать на выпады вожака и его желание поглумится над ним в этот момент. — Совесть не мучает, а, Соломон? Вожак остановился в пяти метрах от него, сузив малиновый взгляд, оскалившись словно озлобленное животное в голодовку. — Где мое дитя, Ругарр? Вожак взбеленился сильнее, делая один шаг навстречу, словно выпад, давая понять самцу, что он делает не то что должно по его статусу. — Где мой сын, Ругарр!? Уже более громко и злобно повторил Соломон, поднимаясь с пола, и в аккурат обнимая рукой рукоять истрийского кинжала, добытого им на полигонах Алькатраса, когда-то в далекие, молодые годы. Он погладил резную шапочку гравировки, слегка шкрябанув когтем, создавая характерный звук. Его жевала встопорщились, оголяя частокол белых клыков, и израненную в бою морду. — Ты его не получишь Соломон. Это мой трофей! За твой бесчестный поступок! Ты взял мою женщину! Взамен, я возьму жизнь твоего сына! — Вожак ловко и демонстрационно вытащил из-за спины великолепный клинок, кованный с черной стали Критты. И ядовито оскалился, топорща жевалы, вторя своему сопернику. — А если потребуется, и твою тоже! Клинки схлестнулись в жестком танце полупризрачных теней, в полумраке похоронной залы, освещаемый тысячью огнями тулько-восковых свечей. Они мерцали словно духи среди поверхности наводи полуночной реки. Взметались вверх и падали. Рычали и впивались зубами в плоть друг друга, создавая грубые нарывы, что в будущем обратятся в глубокие шрамы. Кровь была повсюду. И закручивалась плотным кольцом вокруг бездыханного тела королевы, что словно самая писанная кукла, сделанная лучшим Амритским мастером, блестела под светом лучей Лооса, пробивающихся сквозь стеклянную, резную крышу башни. Не все истории начинаются счастливо. И не все заканчиваются печально. Просто иногда так случается. Иногда, чтобы родилась жизнь — кому-то нужно умереть, уступив ей свое место в этом мире. У судьбы нет четкого плана. Есть лишь события, что происходят в том или ином времени. И только ты в праве решить, какой исход тебя ждет в конце. Что ты выберешь в начале и, ради кого будешь биться всей душой в середине. Главное запомни, друг…Все что ты видишь в-первый раз — иллюзия твоих страхов и сомнений. Во-второй — неопытности и суждений. А в-третий — искренности и желаний. Живи! Живи как этого хотела бы твоя мать, сын Джагандры. Твой путь будет тяжелым и предателем терпким, но, только ты сможешь его пройти…