Логово на дереве

Следующие несколько дней превратились в странный, напряжённый ритуал. Питер появлялся на пороге с деревянным горшочком и невозмутимым видом. Эмили забивалась в самый дальний угол кровати, глаза полные ужаса, похожего на тот, что бывает у загнанного зверька перед прививкой. Она не доверяла этой мази, не доверяла его спокойным рукам, не доверяла тишине, которая наступала после. «Не надо, — сипела она, когда он делал шаг вперёд. — Уйди!» Но он не уходил. Он просто садился на пол, на почтительном расстоянии, и ждал. Молча. Иногда часами. А потом начинал двигаться — не резко, а с обманчивой плавностью. В тот день он вошёл, держа в руках не только мазь, но и что-то завёрнутое в крупный лист. И ещё один предмет, который он ловко прятал за спиной. «Голодная?» — спросил он просто, разворачивая лист. Оттуда повеяло дымком и диким пряным ароматом — внутри лежали полоски вяленого, тёмно-красного мяса. Аппетитный запах ударил в нос, предательски вызвав слюну. Эмили, жившая на фруктах и страхе, не смогла скрыть мгновенный, жадный блеск в глазах. Пока она с подозрением разглядывала угощение, Питер быстрым, почти невидимым движением наклонился и… одел ей на голову ободок. Не простой. К нему были прикреплены два пушистых, рыжеватых лисьих уха, настолько реалистичных, что казалось, вот-вот дрогнут. Эмили замерла от неожиданности. Уши на ободке… дрогнули. Прижались к её волосам, выражая всё её смятение и настороженность. Она потянулась к ним рукой, но Питер в этот момент, воспользовавшись её долей секунды отвлечения, мягко, но решительно схватил её за обе лодыжки и потянул к себе по кровати. «А!» — вскрикнула она, и уши на ободке резко встали дыбом. Мясо забылось. Она зарычала, по-настоящему, по-звериному, и начала отчаянно дрыгать ногами, пытаясь вырваться, толкая его в грудь, в живот пятками. «Отпусти!» Питер лишь усмехнулся. И в его улыбке не было злобы. Было… оживление. Азарт. Её ярость, её борьба — это была не досадная помеха, а долгожданный признак жизни. «Ну вот, совсем другое дело», — сказал он, и его глаза блеснули. Он сделал финт — отпустил на миг одну её ногу, та рванулась, чтобы ударить, но он ловко перехватил её повыше, и его пальцы скользнули к её босой подошве. Эмили взвизгнула. Это был совсем другой звук — не от страха, а от щекотки. Её нога дернулась в его железной хватке, но он уже водил пальцами по чувствительной коже, вызывая непроизвольные судорожные вздрагивания. Она хохотала, рыдала и хохотала снова, захлёбываясь от противоречивых чувств, пытаясь вывернуться. Уши на её голове метались бешено — то прижимались, то поднимались, отражая хаос внутри. Пока она была парализована этой смесью ярости и щекотки, Питер быстро, одной рукой, набрал мази и приложил ладонь к её воспалённому запястью. Она вздрогнула, но её протест уже был сломлен приступом смеха и диким смущением. Она пыталась вырваться, но уже без прежней силы, больше для виду, кусая воздух и рыча уже скорее от досады. «Видишь? Не так уж и страшно, — говорил он, спокойно втирая мазь, пока она, задыхаясь, пыталась прийти в себя. Её ноги всё ещё упирались в него, но теперь это было слабое, почти ритуальное сопротивление. — Ты сильная. Яростная. Мне это нравится». Он обработал обе руки, его движения были быстрыми и профессиональными. А она, обессилев, просто лежала, глядя в потолок, чувствуя прохладу мази и жгучее унижение от собственной беспомощности и от того дурацкого смеха. Уши на ободке теперь грустно обвисли по бокам её головы, выдавая её истощение и смущение. Питер закончил, аккуратно забинтовал её руки и только тогда отпустил её ноги. Он встал, отряхнул куртку от её пяток и кивнул на мясо, всё ещё лежавшее на листе. «Ешь. Тебе нужны силы, — сказал он. — Чтобы в следующий раз кусаться больнее». И с этими словами он вышел, оставив её одну с пушистыми ушами на голове, вяленым мясом и бинтами на руках, под которому кожа наконец-то переставала гореть. Она сорвала с головы ободок, чтобы швырнуть его в закрывшуюся дверь, но замерла. Уши на нём жалко задрожали. Она сжала ободок в кулаке, потом медленно, не глядя, потянулась к мясу. И откусила. Оно было твёрдым, солёным, настоящим. Первой настоящей пищей за долгое время. И пока она жевала, в тишине комнаты, её дикий, загнанный страх понемногу начинал превращаться в нечто иное — в сложное, жгучее любопытство. И в желание действительно укусить в следующий раз так, чтобы он это запомнил.