Цена доверия

На следующий день Питер снова появился на пороге. В одной руке — знакомый горшочек, в другой — свежий лист с вяленым мясом, а из-за пояса торчал пушистый рыжий хвост, явно составлявший пару тем самым ушам. Он молча положил мясо на край стола и водрузил ободок с ушами себе на голову. Уши безжизненно повисли. Эмили, сидевшая на кровати с коленями, подтянутыми к подбородку, лишь сузила глаза. Она выучила правило: еда — приманка, уши — отвлечение. Ее собственные руки, все еще забинтованные, чесались меньше, но память о вчерашней щекотке и своем смехе заставляла гореть щеки. Она решила не двигаться. Вообще. Питер, не снимая ободка, сел на пол, скрестив ноги, как будто собирался медитировать. Минуту длилась тишина. «Скучно,— произнес он наконец. — Если ты не будешь драться, я буду обрабатывать раны вот так». Он сделал гротескно-жалкое лицо и изобразил, как неловко и грубо мажет воображаемую руку, фыркая и хмыкая. Уголок рта Эмили дрогнул против ее воли. Она сжала губы. Питер заметил это. Он снял ободок и бросил его ей на колени. Уши, коснувшись ее, встрепенулись и настороженно встали. Она не стала их надевать. «Ладно, — вздохнул Питер с преувеличенной театральностью. — Тогда я уйду. И мясо возьму. И мазь. А твои руки снова будут чесаться, и ты их расчешешь до костей, и никто тебе не поможет». Он сделал вид, что собирает вещи. Это был детский блеф. Глупый, очевидный. Но в нем звучала жутковатая правда. Эмили невольно взглянула на свои бинты. И в этот миг Питер среагировал. Он не пошел к ней. Он щелкнул пальцами. Небольшая, но яркая искра зеленой магии шлепнулась прямо на носок ее правой ноги, вызвав легкое, покалывающее тепло. Она инстинктивно дернула ногой. Питер щелкнул пальцами — теперь по левой. Она вскрикнула от неожиданности и отползла к изголовью. «Ага, попалася, — усмехнулся он. — Ты пошевелилась». Следующий его финт был физическим. Он рванулся вперед не прямо, а по диагонали, как будто хочет взять подушку, и когда она инстинктивно выставила ноги, чтобы оттолкнуть его, он ловко перехватил одну и, не останавливаясь, потянул на себя, закручивая ее с кровати на пол. Она приземлилась на мягкий мех шкуры, но уже с рыком развернулась, пытаясь вцепиться ему в руку зубами. Питер рассмеялся — искренне, весело. «Вот это да! Почти получилось!» Он позволил ее зубам сомкнуться на толстом рукаве его куртки, а сам в это время достал мясо и сунул ей под нос. «Попробуй, может, вкуснее, чем старая кожа?» Запах был непреодолим. Ее челюсти разжались на секунду. Этого было достаточно. Он ловко запихнул узкую полоску мяса ей в рот, одновременно нажимая на точку у ее колена, отчего нога снова дернулась в смешном, неконтролируемом пинке. Она была в ярости, но выплевывать мясо не стала. Жевала, яростно уставившись на него, пока он, удерживая ее ноги своими, быстро раскрывал горшочек. Уши лисы, все еще валявшиеся на кровати, встали торчком, передавая ее ярость. «Не вырывайся, а то щекотно будет», — предупредил он деловым тоном, набирая мазь. Она попыталась, но он одним большим пальцем провел по ее подъему стопы. Ее тело содрогнулось от смешков, которые она отчаянно пыталась подавить, давясь мясом. Слезы от смеха и бессилия выступили на глазах. Пока она была парализована этой борьбой с собственными реакциями, его руки были быстры и точны. Он сменил старые бинты, нанес свежий слой прохладной мази, его пальцы аккуратно работали вокруг ран. Она уже почти не сопротивлялась, лишь всхлипывала и глотала, закончив жевать. Когда он отпустил ее, перебинтовав, она просто лежала на полу, тяжело дыша. Питер снял с ее кровади пушистый хвост и легким движением прикрепил его к ее пояснице, поверх рубашки. Хвост тут же выразительно обвис, как и уши на кровати — устало, смущенно, но без страха. Он встал, отряхнулся. «Завтра, — сказал он, подбирая ободок, — ты, наверное, придумаешь новый трюк. Я жду с нетерпением». И ушел, оставив ее лежать на полу с лисьим хвостом, с соленым вкусом мяса на языке и с руками, которые больше не горели, а лишь мягко покалывали прохладой целебных трав. Ярость угасала, оставляя после себя странную, щемящую усталость и понимание одного простого факта: эта игра не прекратится. И, возможно, она больше не хотела, чтобы она прекращалась. Ибо в этой игре, какой бы унизительной она ни была, он видел не жертву, а противника. А это было куда больше, чем она имела раньше.