Превышение предела

События развивались слишком интенсивно для хрупкой психики Эмили. Адреналин, ужас, ярость и затем леденящая расправа Феликса — всё это создало нагрузку, которую её истощённое тело и разум не выдержали. После того, как она поднялась и сделала несколько шагов за Феликсом, мир вокруг поплыл, цвета слились в серую пелену, а звуки стали глухими, как из-под воды. Ноги подкосились, и она беззвучно рухнула на мягкий, прелый ковёр из хвои и мха. Феликс, услышав за спиной глухой звук падения, обернулся. Увидев её лежащей, он не засуетился, а лишь сжал челюсть, отчего шрам на лице побелел. Он молча подошёл, наклонился и с неожиданной осторожностью, одной рукой под колени, другой под спину, поднял её. Она была лёгкой, как пух, а в его огромных руках казалась и вовсе хрупкой, как тростинка. Его собственная куртка, накинутая на неё, почти полностью скрывала её фигуру. Он нёс её через лес не к её дому на дереве, а прямо к жилищу Питера — к самому сердцу острова, к той самой странной, разросшейся, будто живой, древней смоковнице, в дупле которой обитал Повелитель Нетландии. По дороге они встретили пару Потерянных. Их лица вытянулись при виде бесчувственной Эмили в окровавленной куртке Феликса и его каменного, грозового выражения. Дверь в дупло Питера была не заперта. Феликс вошёл без стука. Внутри царил привычный творческий беспорядок: карты, странные механизмы, сушёные растения, сокровища, не имеющие ценности. Питер стоял у стола, что-то мастерил из перьев и проволоки. Он обернулся на звук шагов, и его обычная, слегка отстранённая улыбка замерла на лице. Он увидел Эмили. Его взгляд скользнул по её бледному, заплаканному лицу, по порванному в клочья платью, выглядывающему из-под чужой куртки, по её беспомощно повисшей руке. Игра, любопытство, лёгкая насмешка — всё испарилось из его глаз за долю секунды. Осталось что-то пустое, острое и очень холодное. Воздух в комнате, казалось, стал гуще и зарядился статикой. «Что. Произошло.» — голос Питера был тихим, ровным, без интонаций. Это было не вопросом. Это было требованием. Феликс аккуратно уложил Эмили на низкий диван, застеленный мехами, и отступил на шаг, держась прямо, как солдат на докладе. «Скрам. И новичок. Попытались её взять силой у старых пороховых пещер, — слова Феликса были краткими, как удары топора. — Я вмешался. Она порезала Скрама в прошлый раз. Сегодня не успела. От стресса отключилась.» Питер не двинулся с места. Он просто смотрел на Эмили, а потом его взгляд медленно поднялся на Феликса. В его зелёных глазах бушевала буря, но тело было совершенно неподвижным. «Скрам жив?» «Да. Но еле дышит.» «А второй?» «Вырублен.» Тишина повисла тяжёлым свинцом. Затем Питер медленно подошёл к дивану, сел на край и одной рукой, с непривычной нежностью, отодвинул прядь волос со лба Эмили. Его пальцы слегка дрожали. «Ты сделал хорошо, что принёс её, — сказал Питер, не глядя на Феликса. Его голос всё ещё был ровным, но в нём появилась стальная нить. — А теперь иди и найди их. ВСЕХ Потерянных. Приведи их на поляну у Дерева-Часов. Сейчас же.» Феликс кивнул, развернулся и вышел. Его шаги затихли. Питер остался один с бесчувственной Эмили. Он сидел, глядя на неё, и его лицо было не лицом вечного мальчишки, а лицом древнего, холодного духа, чьи законы были нарушены. Он накрыл её своим лёгким, тёплым одеялом, поправил куртку Феликса, а потом встал и подошёл к своему столу. Он взял не игрушку, не дудочку, а длинный, тонкий кинжал и начал методично точить его о специальный камень. Звук скрежета металла о камень был единственным, что нарушало тишину. Через час на поляну у гигантского Дерева-Часов, чьи ветви показывали время приливов и фаз луны, собрались все Потерянные Мальчишки. Они были напуганы и возбуждены. Слухи уже поползли по острову. В центре поляны лежали два тела: Скрам, залитый кровью и едва сознающий, и бледный, трясущийся новичок. Рядом стоял Феликс, скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемой маской. И появился Питер. Он вышел не с привычной грацией, а медленно, тяжело. В руке он небрежно держал тот самый отточенный кинжал. Его глаза обвели собравшихся, и каждый почувствовал, как по спине пробегает холодок. Веселье, озорство — всё испарилось. Они видели не своего лидера-заводилу, а того, кого боялись больше всего на свете: разгневанного, абсолютно серьёзного. Питера Пэна. «Подойдите, — сказал он тихо, но так, что было слышно каждому. — Посмотрите.» Они нехотя приблизились, образовав круг. «Вы видите это? — Питер указал кинжалом на Скрама. — Это — последствия. Последствия того, что кто-то решил, что мои правила не для него. Что кто-то посмел поднять руку на то, что под МОЕЙ защитой.» Он опустился на корточки рядом со Скрамом, приставил острие кинжала к его горлу. Скрам захрипел, в его глазах отразился животный ужас. «Я не запрещал вам бороться, соревноваться, даже драться. Остров — это игра. Но есть вещи, которые не являются игрой. Есть вещи, которые ломают игру. Это — одна из них.» Питер поднял глаза на собравшихся. Взгляд его горел. «Феликс уже наказал его. И этого мало. Потому что это должны запомнить ВСЕ » Он встал. «С этого момента Скрам изгнан. Не из нашей компании. Он изгнан из игры. Совсем. Он будет жить на Болотах Отчаяния. Без нашего огня, без нашей еды, без нашей защиты. Если я увижу его на этой стороне острова, я сам отправлю его к крокодилам. А этого, — он ткнул кинжалом в сторону новичка, который заплакал, — высечь. Публично. И отправить на кухню и чистку отхожих ям до конца его дней. А если кто-то из вас, — его голос стал ледяным, — КТО БЫ ТО НИ БЫЛО, даже подумает повторить нечто подобное… вы разделите их участь. И будет хуже. Понятно?» Молчание было оглушительным. Затем раздались робкие, испуганные подтверждения: «Понятно, Питер». «Феликс, — позвал Питер, не глядя на него. — Отвези их. И чтобы завтра к утру их здесь не было.» Феликс молча кивнул и, взяв под руки полуживого Скрама и дрожащего новичка, поволок их прочь, в сторону самых мрачных и опасных земель Нетландии. Питер ещё мгновение постоял, глядя на потрясённые лица своих Мальчишек. Потом, не сказав больше ни слова, повернулся и пошёл обратно к своему дуплу. К Эмили. Теперь ему предстояла другая игра — куда более сложная. Игра на возвращение того хрупкого огонька доверия, который, он знал, сейчас почти погас. Но прежде всего нужно было убедиться, что она проснётся. А уж потом… потом придётся начинать почти сначала. Но с одним новым, неоспоримым правилом для всех: она под его защитой. Не как игрушка. Как нечто неизмеримо более важное. И те, кто этого не понял, уже пожалели. Горько и навсегда.