Момент, когда кончились игры

Слова Феликса о «девочках» и «мороке» бубнили у неё в ушах, но уже не как утешение, а как далёкий, бессмысленный гул. Дрожь, сначала бившая её конвульсиями, стала мелкой и непрерывной, будто её кости превратились в хрусталь, и ветер гудел сквозь них. Она всё ещё чувствовала грубую ткань его куртки на щеке, запах дыма и крови, но это было отдельно. Её собственная кожа казалась чужой, липкой от чужих прикосновений и собственного страха. Феликс, почувствовав, что её рыдания перешли в тихий, прерывивый стон, а тело обмякло, перестав сопротивляться его неуклюжим похлопываниям, нахмурился. Он осторожно отстранился, держа её за плечи. Её голова бессильно упала ему на грудь. Она просто… отключилась. «Эй. Лисёнок,» — грубо тряхнул он её, но в его голосе прорвалась тревога. Дыхание стало поверхностным и частым. Цвет с её лица ушёл окончательно, оставив мертвенную, восковую бледность. Все силы, все эмоции, выплеснутые в ярости, в борьбе, в ужасе и в слёзах, достигли своего предела. Её психика, как перегревшийся механизм, щёлкнула и отключила питание. Стресс был настолько всепоглощающим, что тело решило спасаться самым примитивным способом — бегством в небытие. «Чёрт, — выругался Феликс уже отчётливо, окинув взглядом поляну. Скрам лежал неподвижно, хрипя. Младший парень всё ещё был без сознания. Никто не мог помочь. Он не был создан для таких тонких материй, как обмороки и шок. Его методы были прямыми: уничтожить угрозу, донести добычу, передать проблему тому, кто в ней разбирается. Или делает вид, что разбирается. Он снял с неё свою окровавленную куртку, оставив её в порванном платье, и одним резким, но удивительно аккуратным движением поднял её на руки. Она была пугающе лёгкой, словно внутри не осталось ничего, кроме пустоты и хрупких птичьих костей. Её голова запрокинулась на его согнутую руку, мокрые от слёз ресницы лежали на бледных щеках. Это зрелище — свирепая, царапающаяся дикарка, превратившаяся в эту безжизненную куклу, — заставило что-то холодное и тяжёлое сжаться у него под рёбрами. Он не побежал. Бег мог трясти её, а он инстинктивно чувствовал, что трясти её сейчас нельзя. Он пошёл широкими, быстрыми шагами, прижимая её к груди, стараясь идти плавно. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала та же ярость, что и минуту назад, только теперь она была направлена не на Скрама, а на всю эту ситуацию, на свою беспомощность, на Питера, который завёл себе эту непонятную, хрупкую, доставляющую одни проблемы «не игрушку». Путь к дому на дереве показался вечностью. Когда он, наконец, вынесся на полянку, Питер был уже там. Он стоял на крыльце, будто почувствовал гул беды в самом воздухе. Увидев фигуру Феликса с безжизненным свёртком в руках, его обычная насмешливая маска треснула и осыпалась в одно мгновение. «Что…» — начал Питер, но слово застряло у него в горле. Он не закончил. Он просто соскочил вниз, не используя полёт, и очутился рядом за два прыжка. Феликс без лишних слов, почти с вызовом, протянул ему Эмили. Это был жест не «посмотри, что с ней», а «вот, забирай свою проблему, я сделал своё дело». «Скрам.Попытался. Ещё раз, — отрывисто бросил Феликс, его голос был хриплым от сдержанной злобы. — Я разобрался. А она… после… просто отключилась.» Питер принял её из рук Феликса, и его пальцы на миг сжали ткань её платья с такой силой, что, казалось, порвут её. Его лицо исказилось. Это была не просто злость. Это был шок, переходящий в нечто ледяное и смертоносное. Он посмотрел на её бледное лицо, на синяки, на рваную ткань на плече, на грязь на ногах. Он увидел не просто раненую девочку. Он увидел нарушение своего главного, негласного закона. Посягательство на то, что он, сам того до конца не осознавая, уже давно считал своим. И не в смысле собственности, а в смысле… зоны своей абсолютной ответственности и защиты. «Как ты допустил?» — тишину прорезал голос Питера. Он был тихим, почти шёпотом, но в нём звенела сталь. Феликс встретил его взгляд, не опуская глаз. «Я был там. Я разобрался. Она не одна ходила. Это не дозор, это её выбор.» В его ответе был не оправдательный, а отчётный тон. Он не винил себя. Он констатировал факты: он сделал что мог. А остальное — проблемы Питера. Питер закрыл глаза на секунду, словно пытаясь сдержать бурю внутри. Когда он открыл их, в них осталась только ледяная решимость. Он больше не смотрел на Феликса. Всё его внимание было приковано к бледному лицу на его руках. «Иди за ним,— приказал он, уже поворачиваясь к дому. — Убедись, что он всё понял. Навсегда.» Феликс лишь кивнул, понимающе. Приказ был ясен. Скрам должен был исчезнуть с острова. Наказание, которое последует, будет не от Питера-мальчишки, а от Питера-правителя, и оно будет беспощадным. Феликс развернулся и исчез в чаще, оставив Питера одного с его самой большой, самой страшной и самой человечной потерей за последнюю сотню лет — с бездыханным телом девочки, которая научила его бояться.