Животное счастье

Утка, зажаренная Феликсом на вертеле над углями в очаге дома на дереве, была шедевром простой кухни. Кожа хрустела золотисто-коричневой корочкой, а мясо внутри было сочным и дымным. Аромат жира и трав заполнил всё пространство, вытесняя даже память о запахах леса и крови. Феликс, с невозмутимым видом мясника, снял тушку с огня, дал ей немного остыть, а затем, не церемонясь, сорвал ножки и крылья. Он положил их на грубую деревянную доску вместе с самыми мясистыми частями грудки — всю эту гору мяса — и поставил перед Эмили, сидевшей на низкой табуретке, закутанной в одеяло поверх свежей одежды. Себе и Питеру он отложил лишь костистую спинку, пару невзрачных кусочков и потроха, сваренные в том же котелке, где теперь пузырился какой-то горьковатый чай. Питер, сидевший в тени, наблюдал. Он не сказал ни слова, просто кивнул Феликсу, когда тот бросил на него вопросительный взгляд. Приказ был отдан беззвучно: всё лучшее — ей. Она должна набраться сил. Эмили сначала смотрела на эту гору еды с недоумением. «Это… слишком. Я не съем…» «Будешь есть, пока не кончится, — буркнул Феликс, отламывая себе кусок хлеба с твердой коркой. — Кости одни. Ветер сдует. Ешь.» Питер молча протянул ей глиняную кружку с чаем. Его жест говорил: пей. Это поможет. Она осторожно взяла ножку. Первый укус был нерешительным. Потом второй. И тогда её тело, изможденное стрессом, борьбой и холодом озера, взбунтовалось. Голод, настоящий, животный, проснулся и потребовал своё. Она ела. Сначала стараясь сохранять подобие приличия, потом — всё быстрее, почти жадно. Жир стекал по её пальцам, но ей было всё равно. И вот тут ожили уши. Сначала они просто навострились, уловив аромат. Потом, когда вкус действительно дошёл до её сознания, они начали совершать странные, забавные движения. Одно ухо подёргивалось в такт жеванию. Другое, когда она откусывала особенно хрустящую кожицу, крутанулось по маленькому кругу, словно от удовольствия. Они выражали то восторг, то детское наслаждение, которое сама она ещё не могла или не решалась проявить. А хвост… хвост начал медленно, лениво вилять. Не энергично, а именно так — устало-довольно, как у кота у печки. Кончик его с серебристой кисточкой слегка подрагивал. И самое неожиданное — из её груди, между глотками чая и кусками мяса, стал вырываться тихий, низкий звук. Не рычание агрессии или страха. Это было довольное, почти мурлыкающее подрыкивание. Звук абсолютно животного, глубочайшего удовлетворения и чувства безопасности. Она даже сама его не сразу осознала, настолько он был бессознательным. Феликс, жующий свою костистую долю, услышав это, замер на секунду. Он посмотрел на её виляющий хвост и дергающиеся уши, потом перевёл взгляд на Питера. В его обычно угрюмых серых глазах вспыхнула искорка чего-то, очень отдалённо напоминающего улыбку. Он просто хмыкнул и снова уткнулся в еду. Питер же не отводил от неё глаз. Он видел, как напряжение медленно покидает её плечи, как розоватый румянец возвращается на щёки, как её существо, не умом, а телом, начинает принимать простую радость бытия: тепло, пищу, безопасность. И в его взгляде таяла последняя льдинка тревоги. Он отпил глоток чая, и его лицо, наконец, расслабилось. Не в улыбке, а в глубоком, безмятежном спокойствии. Она доела. До последнего кусочка. И когда опустошённая доска стояла перед ней, она, смущённая, облизнула пальцы и потянулась за кружкой, чтобы скрыть внезапную икоту сытости. Уши её в этот момент обвисли, став вялыми и довольными, а хвост окончательно обмяк и лег на пол. «Вот и хорошо, — констатировал Феликс, забирая доску. — Теперь спать. Завтра рано вставать.» «Завтра, — добавил Питер, его голос снова приобрёл лёгкий, знакомый оттенок, но теперь без намёка на игру, — я покажу тебе, где растут ягоды, которые светятся в темноте. Для новых серебристых ниток. Если захочешь.» Эмили кивнула, её веки уже тяжелели от тепла и сытости. Она не благодарила за еду. Не просила прощения за свой жадный аппетит. Она просто позволила Феликсу накрыть её вторым одеялом, а Питеру — поправить подушку. И пока они, в своём странном, молчаливом тандеме, убирали следы ужина, она уже проваливалась в сон — глубокий, без сновидений, исцеляющий сон, под тихий аккомпанемент её собственного, довольного, дремлющего подрыкивания. В доме пахло дымом, жареным мясом и миром. Хрупким, но на удивление прочным.