Язык смеха

Утро было ясным и прохладным. Эмили вышла на крыльцо, чтобы вдохнуть воздух, пахнувший сосной и влажной землей. Она чувствовала себя... не совсем собой. Не прежней затравленной беглянкой, но и не той, кто легко впишется в вечные игры Нетландии. Она была чем-то промежуточным, и это было странно и ново. Именно тогда она их заметила. Двое самых маленьких Потерянных мальчишек, которых все звали Крошкой и Пухом (или как-то в этом роде), робко выглядывали из-за огромного корня дерева. Они смотрели на нее не с тем похабным интересом Скрама и не с угрюмым безразличием других. Их взгляды полнились чистым, неутолимым любопытством. Особенно их манило то, что мягко шевелилось у нее на голове и позади. Питер и Феликс, как оказалось, не спали. Они стояли в тени, у ствола соседнего дерева, наблюдая. Их приказ, отданный накануне всей банде, висел в воздухе тяжелым, неоспоримым законом: «К ней не подходить. Не трогать. Не смотреть слишком долго. Нарушитель отправится Болота дышать болотным газом». Малыши, видимо, балансировали на самой грани этого запрета. Один из них, Крошка, с веснушками по всему носу, не выдержал. Он сделал шаг вперед, потом еще один. «А они…настоящие?» — прошептал он, указывая грязным пальцем на её уши. Уши Эмили, уловив интерес без угрозы, настороженно развернулись в сторону мальчишек, но не прижались. Хвост слегка качнулся. Эмили молчала, оценивая. Она видела, как за спиной малышей, в тени, замерли две знакомые фигуры — Питер скрестил руки на груди, Феликс уперся взглядом в затылки мальчишек, готовый в любой миг вмешаться. Но они не вмешивались. Они ждали. Её выбора. «Нет, — тихо ответила она наконец. — Не настоящие. Но… они чувствуют.» «Чувствуют что?» — выдавил из себя второй, Пух, пухленький и большеглазый. «Настроение. Опасность. Интерес,» — объяснила она, и, словно подтверждая её слова, уши плавно развернулись, следя за полетом птицы над головой, а хвост совершил еще одно неторопливое движение. Малыши завороженно смотрели. «А… а с ними можно поиграть?» — спросил Крошка, уже забыв про страх. Идея игры была сильнее любого запрета. Эмили посмотрела на них — маленьких, грязных, вечно голодных и вечно любопытных. В них не было зла. Только жажда чуда. И в ее груди, сквозь слой усталости и печали, пробилось что-то теплое и забытое. «Не с ними, — сказала она. — Но… можно поиграть рядом.» Она медленно спустилась с крыльца и села на мягкий мох. Хвост устроился рядом, как пушистый зверь. Она не знала, во что играют такие маленькие Потерянные. Поэтому она просто взяла сосновую шишку и покатила ее по направлению к Крошке. Это было волшебство. Запрет был нарушен, но нарушен так, что даже Питер и Феликс не нашли в этом угрозы. Мальчишки, сначала ошеломленные, через секунду с визгом радости бросились к шишке. Потом они принесли свои «сокровища» — гладкий камень, перо странной птицы, стекляшку от бутылки. Игра родилась сама собой. Они строили «ловушку для фей» из веточек, а уши Эмили наклонялись, «помогая» искать лучшие прутики. Они пытались украдкой погладить хвост, и он, словно живой, уворачивался, заставляя их смеяться. Хвост вилял все быстрее, уши крутились, следя за их беготней. А она… она улыбалась. Сначала неловко, потом все шире. Она смеялась над их глупыми шутками, подыгрывала, когда они «охотились» на ее тень. Она была с ними не как старшая, не как объект обожания или страха, а как… часть их мира. Как еще одна диковинка острова, но на этот раз — безопасная и добрая. Питер и Феликс наблюдали. Питер прислонился к дереву, на его лице играла не улыбка, а выражение глубокого, почти невыносимого облегчения. Он видел, как остров, его остров, начинает не просто терпеть ее, а принимать. Феликс же хмурился, но его хмурость была другого свойства — бдительной, но удовлетворенной. Он видел, как малыши, самые беззащитные, не боятся ее. А значит, и другие, глядя на них, постепенно перестанут бояться или желать. Она становилась своей. Не через силу, не через страх, а через этот простой, детский смех и игру. Когда солнце поднялось выше, а малыши, уставшие и счастливые, были отозваны более старшим мальчишкой (тот бросил робкий, полный уважения взгляд на Эмили), она осталась сидеть на мху. Уши её слегка обвисли от усталости, но кончики их все еще подрагивали. Хвост лежал, тяжелый и пушистый. Питер вышел из тени. Он сел рядом, не говоря ни слова, просто протянул ей спелую лесную ягоду. Феликс, по своему обыкновению, остался в стороне, но сегодня он не просто стоял на страже. Он кивнул ей — коротко, почти незаметно. Одобрительно. «Они будут приходить чаще, — предупредил Питер, но в его голосе не было неодобрения. — Ты им понравилась.» Эмили кивнула, принимая ягоду. Сладкий взрыв вкуса во рту. Она смотрела на опустевшую поляну, где только что носились малыши. «Это… неплохо,» — сказала она наконец, и это было огромным признанием. Признанием того, что здесь, на этом странном, жестоком острове, может быть место не только для борьбы, но и для чего-то светлого. Для игры. Простой, безобидной игры. И её уши, поймав это её внутреннее умиротворение, мягко опустились, как будто засыпая. Хвост лишь слабо взмахнул, сметая с мха травинку.