Глава 2. Лучи солнца, осветившие осколки разбитых сердец.

Началось всё с того, что она пришла к Ынхе, вроде как, забрать университетские тетради, учебники или ещё какую-то забытую хрень. Чонгук не успел толком снять сон со своих глаз, как услышал несдержанные голоса: тëплые и смеющиеся. Шумными следами они перебирались из одной комнаты к другой, пока на затихли в соседней. Ему ничего не стоило узнать в одном из них Джису. В голове не укладывалось: как она смела приходить к нему в дом после ночного облюбования перед ним, после которого он так и не смог уснуть. Более того — он не уснул даже после мастурбации. У Чона не водилось привычки в занятии онанизмом. Но даже у него был некий ритуал, как, впрочем, и у всех. Чтобы распылиться в ещё большей нужде, перед тем как потянуться рукой под штаны, её образы вырисовывались сами по себе. Началось это в самый разгар семнадцатилетия, когда одной мысли о ней было достаточно, чтобы Чонгук отвердел. Поначалу он сопротивлялся навязчивому желанию увидеть её. Неважно, что она оживала лишь в его потребных расщелинах разума, пока эта хоть какая-нибудь Ким Джису хотела такой ласки, как его. Ему становилось непременно стыдно перед ней, как будто она в любой момент могла догадаться о его секрете. Поэтому в моменты достигнутого возбуждения он старательно отгонял все мысли о ней, представляя себе самых красивых девушек, которых ему доводилось видеть, как тут же всплывала она. На тот момент он уже знал, что всегда был в неё влюблён. Сколько он себя не спрашивал, не выискивал ответы — не мог понять откуда в нём это появилось. Совершенно чужеродное, пугающее чувство собственной трусости. Вместо этого он с точностью помнил осознание всей паршивости ситуации. Первым сигналом к своему заляпанному сердцу стала её улыбка, на которую он смотрел с непомерным упоением, будто сам Будда улыбался ему. У него так и крутились мысли, как бы он хотел, чтобы они всегда могли остаться вот такими: она — улыбающейся, он — успокаивающимся. Вторым сигналом были его долгие ожидания её появления в доме, когда она приходила погостить к Ынхе. Ему приходилось смиряться с мыслью, что он хотел её видеть всё чаще и чаще. Последним — немалое усилие остановиться, чтобы не поцеловать её. В довесок ко всему, Чонгук никак не мог успокоиться от её присутствия в соседней комнате после того открытия, что представилось ему прошлым вечером. От силы проспав два часа, он до сих пор не мог поверить. Воспалённых обдумываний вместо здорового сна ему не хватило. Кому вообще было по силам не сойти с длинной дистанции, когда лёгкое было пробито ещё до начала забега? Он убеждал себя, что на этом и стоило бы всё закончить. Говорил себе не вляпываться во всю эту ненужную грязь с Ким Джису. Просил себя не вспоминать её загустевшую карамель в глазах, содрогающиеся плечи в неминуемой похоти, насквозь пропитанное влагой бельё и её скользящие пальцы сверху. Какого хуя он не выкидывал из головы такую по-блядски желанную Ким Джису? Засыпал с мыслями о ней, просыпался с таким же резким порывом притронуться к себе внизу. Наскоро поднявшись, он было потянулся к тумбе, на которой всегда оставлял сигареты, пока не вспомнил о своём помутнении рассудка перед Тэхёном. О чём он только думал, когда собирался бросить курить, если это был чуть ли не единственный известный ему способ заглушить себя. Паскудство. Так же быстро одевшись, он развернулся из комнаты в ближайший магазин. Как только он приобрёл источник своей терпимости, он почувствовал как пробитое лёгкое восстанавливалось. Табак для него — лечебный дым, возвращавший его к жизни. Ему становилось чуточку безразличнее то дерьмо, что лезло из него. Пока он курил не было ни одной съедающей его мысли, только мотивы песни из наушников. Может, это был ещё один его ритуал, к которому он обращался в моменты сильнейшего распада своего рассудка. И за каким таким хером он только прислушался к этому Ким Тэхёну, которому было вдомёк, чтобы он дрочил по расписанию? Не случись этого, Чонгук жил бы как раньше. Ходил бы себе в вуз, отсиживал бы да и убирался бы по своим делам прочь, а внутри — всё притуплено вываренными годами. Он мог думать о ней, но уже не так много и не так часто. Мог смотреть так, чтобы, в конце концов, отпустило. Он знал, что уже не будет того «как раньше». Ему снова придётся блуждать по протоптанным кругам ада. Были ли его чувства к ней похотью, результатом чистого вожделения, Чонгук не догадывался. Но все эти наэлектризованные колебания в теле от одного только её имени были не с проста. Сердце ведь не могло его подводить? Полученные сигналы всегда свидетельствовали о списке из его чувств? В голову сразу же выстрелило горючее топливо внутри, способное вспыхнуть разрушительным пожаром, когда он злился из-за неё. Ему и вспоминать ничего не требовалось. Как-то так выходило, что каждая их стычка становилась взаимообменом двух расслаивавшихся скоплений самой поганой дряни из всех возможных. Не потому, что они могли хуями друг друга крыть, чего, собственно, и не происходило. Дело было в другом: Чонгук ненавидел Ким Джису, она же, в свою очередь, отдавала свою неприязнь к нему на порядок выше. Отличием было то, что он начал смотреть на неё помесью из стыда и презрения от того, что желал её; Джису ратовала за взаимность во всём, вот, и отвечала тем же. Когда всё это пошло — Чона не волновало. Куда весомее было настоящее, в котором вернувшийся в квартиру парень натыкался на парочку скромных ботинок в углу и задыхался от оставшейся сладости в воздухе после её духов, в то время как повсюду стояла тишина, от которой ему не было тихо. Джису всё ещё была в доме. Конечно, она никуда не исчезла — на что Чонгук только и рассчитывал. Он всё стоял, как пристыженный ребёнок, на пороге, ни на что толком не решаясь: убраться ли ему подальше или остаться, спастись или продолжать задыхаться? — Нахер, — выплюнул Чон. С той же тишиной он двинулся вглубь квартиры, намереваясь сделать самую большую кружку кофе, а после усесться в комнате наедине со своими потугами разобраться в себе. Краем уха он слышал еле доносившуюся музыку со стороны комнат. Как долго она собиралась находиться у них? Чего ей не сиделось в своей коморке? И, главное, какого хера он наткнулся на неё, зайдя на кухню? Прежде чем она повернулась, он заметил как всё её тело натянулось наподобие струны: прямая спина, голова задрана к верху и крупицы напряжения, скопившиеся во всех мышцах, не позволявшие опустить её строгий взгляд. Посмотрев в её глаза, он ничего в них не нашёл: ни былого замешательства, когда они сталкивались нос к носу; ни того волнения, что представилось ему вечером ранее; ни толики какого-либо содействия в том уничтожении, что разворачивалось в нём при её присутствии. Её равнодушие убивало его искуснее самых талантливых палачей. Так могли смотреть лишь те, кому искренне наплевать на человека стоящего напротив. Куда подевались её кропотливость в тихих вздохах и неприкрытой мольбе, нарисованной в глазах? Его напрягало её молчание, в котором тишина становилась ещё более удручающей. Ему становилось невыносимым держаться от неё на расстоянии при микроскопическом созерцании её застывшей фигуры. На ней уже не было той, пагубно влияющей на него, красной помады. На ней вообще ничего выдающегося не наблюдалось — ни в одежде из бесформенных тряпок, ни в растрёпанной причёске из высокого хвоста. Джису перед ним — не то олицетворение ночного разврата, от которого он хотел стать запачканным. Но даже с этим он поражался своему восторгу в сердце, от которого ему становилось только хуже. — Чего тебе? — Его тон означал две вещи: во-первых, он был зол и, во-вторых, он явно не был польщён её компанией. Да как он вообще мог терпеть её присутствие рядом после открывшегося ему прошлым вечером. После ещё одного удара от неё, которого она даже не наносила. Он будто пробивная мишень: мажь ни мажь — всё равно попадёшь. — Ищу кофе, — в своём тоне она отдала бо́льшую неприязнь, чем он. Сука, как же его бесила эта её манера говорить будто она прямиком из-под небесной. Как же его вообще всё бесило. Чонгук устал, он не выспался и был жутко зол на себя и на неё. Все невыспавшиеся и измученные — взрывоопасные мины, готовые вот-вот сдетонировать. Потому он начал действовать решительно резко. В его грубом толчке при столкновении с её плечом не было ни намёка на худосочное извинение. Все его дальнейшие действия были направлены лишь на то, чтобы он мог убраться от неё подальше и перестать задыхаться в бессмысленном гневе. В конце, когда Чон опустошил весь заварник последнего кофе, он получил от неё: — Ты серьёзно? Спросила она так, будто действительно была до глубины души задета. И, думалось Чонгуку, дело было вовсе не в закончившемся напитке. — Слушай, мне нет дела до того, что ты болтаешь. Просто свали. Какого хуя они огрызались из-за последнего кофе в доме, Чон не имел понятия. Однако он точно знал, что если она не заткнётся раньше его кончившегося терпения, пожалеют об этом они оба. Господи, за что он вообще ей заинтересовался? За какие её заслуги его сердце велось на неё? Тень «девушки в красной помаде» померкла в той, которая отравляла его жизнь. Он ждал от неё перекрёстного плевка в ответ, такой же грубости в грядущих поступках и перевеса чаши собственного терпения над чем-то животным в нём. Он как натренированный пёс ждал команды «взять», но получил нечто совершенно неожиданное. Джису вся запунцовелась от сдерживаемых эмоций. Всё та же несгибаемая спина показалась Чону сломанной, иначе она не сотрясалась бы при нём в безудержной трясине. В её взгляде он прочитал жалящую злобу и готовность бить в ответ — до того обиженно она смотрела. Напоследок он услышал от неё: — Клянусь, это была последняя попытка как-либо заговорить с тобой. Когда она забрала с собой даже еле уловимую сладость в воздухе, а тишина стала оглушающей стеной между поступками и их последствиями, ему последняя пуля выстрелила в лоб с гравировкой «конченый человек». Это было про него — Чон во всём кончился. Она дожидалась его там не для сраного глотка кофе. Джису намеревалась дать шанс их разрушившемуся общению. Ещё никогда он не чувствовал себя настолько ущербным идиотом. Ощущение собственной неполноценности и фантазийные сценарии другого исхода тех событий он проносил в себе неделю. Семь дней к ряду он оскабливался на себя и повторял, что с ним что-то не так. Чонгук повешенным узником взирал на всё вокруг, чувствуя гибель тех надежд, от которых он давно отказался. — Ты просто жалок, — как-то сказала ему Синби после лекций. — Всем уже противно смотреть на тебя. — Ну так не смотри, — высоким утёсом Чонгук сбросил на неё свой взгляд полный измученности, от которой ненавидел себя сильнее. Он ведь понимал, что вёл себя совершенно дрябло и разбито, причём с пустого места. — И лишить себя такого веселья? Посмотрев на её хитрую улыбку и понимающие глаза, Чон почувствовал хоть какую-то радость. Ему повезло иметь такого друга, как она. Зачатки их дружбы проросли от того, что как-то на втором курсе она пригласила его выпить кофе после лекций. Они долго прогуливались по парку, расположенному возле вуза, так ни разу и не обмолвившись ни словом. Лишь в кофейне они начали какое-то подобие диалога: — Ты же знаешь как меня зовут? — Синби. — А ты Чонгук. — Да, мы же учимся в одной группе. Всё то время, что они молчали, он подмечал про себя все достоинства рядом сидящей девушки. Он и раньше засматривался на неё, но лишь два раза. Она была хорошенькой: маленькое личико создавало впечатление одной из скульптур богинь с древнегреческого пантеона, бесконечно струящиеся локоны пепельных волос напоминали лунную ночь, полную красоты из звёзд, а её женственные манеры, созданные по естеству, а не привязанные собственными намерениями, разворачивали в ней особенную красоту. Однако причиной его взглядов стала вовсе не наружность. Впервые он обратил на неё внимание, когда она навела много шуму во время потоковой лекции как-то на первом курсе. В тот день на ней были солнцезащитные очки, множество пёстрых колец на пальцах и зелёная водолазка — эти три вещи вжились Чонгуку в голову каким-то гармонирующим образом. Преподаватель резко прервал лекцию и так же внезапно подошёл к её месту, чтобы требовательно забрать телефон. Чонгук с задорной улыбкой наблюдал за разрастающимся румянцем на щеках девушки, когда её публично отчитывали за несдержанное поведение в отношении личных переписок и учёбы. Во второй раз он обратил на неё внимание как-то спонтанно, засмотревшись на неё на курилке. В ней было намного больше красоты, чем макияж на лице. Если бы она пришла на пары только проснувшейся в каком-то тряпье и с гнездом на голове, в ней бы это осталось. Синби была красивой самой по себе: не вызывающим загляденьем, а каким-то загадочным завораживанием. Во время долгого разглядывания её тонких пальцев с сигаретой у губ, Чонгук понял причину: она казалась искушённой. Как будто ей одной было известно всё таинство сложенных друг в друге тел; как будто она знала, что нужно делать, чтобы понравится кому-то. Со временем у них стало больше прогулок до кофейни, как и прогресса в общении. Они не затрагивали ни личных тем, ни чего-то выходящего за пределы учёбы или своих увлечений. Тем не менее они подходили друг другу, не как два сложенных пазла вместе — наоборот, как два не подходящих кусочка, не вписывающихся в картину. Чонгук не помнил, кто из них взял на себя инициативу — вероятно, они оба. Они заперлись в её квартире, пропустив прогулку по парку. Их губы смачно столкнулись друг с другом в шлепке, лишённого чувств и привязанностей. Так поступали те, кто клал на всякую правильность. Целуя друг друга, они ни о чём не думали. Придаваясь изучению своих полуобнажённых тел, они сознательно стирали друг перед другом всякие грани. Но в момент, когда он вот-вот был готов в неё войти, что-то изменилось в нём. Чонгук надломленным обломком рухнул рядом с ней и отвернулся. Он хотел её, но не так. — Я не могу, — произнёс он расстроено и обиженно, но не за то, что упускал такую возможность, а из чувства вины перед ней. Поднявшись с кровати и натягивая одежду обратно, Синби сказала: — У тебя кто-то есть. — Нет, я свободен… — Здесь, — перебив его, она ткнула пальцем ему в грудь, указывая на сердце. От этого вид у него сделался пустым и избитым, как у человека, лишённого помилования на счастье. — Всё в порядке, у меня тоже, — и она не врала, потому что два не подходящих кусочка пазла сложились друг с другом одинаковой картинкой. Сексом они заниматься не стали, но дружбой получилось. Ей он рассказал о Джису, впервые излив кому-то душу. От неё же он узнал о Хосоке — её школьном друге, с которым они спали вместе. Они любили друг друга не только телами, но по-разному. Синби всю себя ему отдавала, Хосок не всего себя ей оставлял. Но в чём-то они были схожи: они оба знали, что он её не достоин. Потому он ни разу не давал ей повода думать о чём-то большем, чем просто секс. Но только с ней он оставался до утра; только ей он доверял свою компанию в разговорах ни о чём; только с ней он мог быть самим собой. Каким-то образом он всё время влюблял её в себя всё больше. Если чьи-то отношения и могли полететь титаником ко дну, так это их. — Приходи на вечеринку первокурсников, — предложила ему Синби после очередного выговора по поводу его расклеивавшегося вида. — Она тоже там будет. Чонгук задумался над тем, насколько это было паршивой идеей. С другой стороны это было возможностью что-то предпринять, как-то измениться в её глазах, сделаться не отвратительным дополнением к её лучшей подруге. Но что именно он мог для этого сделать? Как ему начать всё с начала? — И что ты предлагаешь? — Развернувшись к Синби, он натянул на лицо самую искусственную улыбку из всех возможных. — Подойти, пока к ней будет клеиться какой-то парень получше меня, и сказать: Привет, кажется, ты как-то пыталась со мной заговорить, но я послал тебя на хуй. Повторим? — Так и скажи. Они смотрели друг на друга, как на идиотов. Синби была смелой, решительной и дерзкой. Чонгук же боялся ранить Джису тем, что из него выливалось. — Я не понимаю тебя. Как ты можешь дрочить на неё, пока вы миленько обмениваетесь слюнями перед камерой, а в жизни и слова сказать не можешь? — Я не дрочил перед камерой. — Это не значит, что ты не делал этого после. В самом деле, в чём была его проблема? Ещё можно было что-то предпринять, не всё было потеряно. Всё то время рядом с ней он вёл себя по-скотски из-за того, что стыдился своей привязанности к ней и не принимал её существование. Чонгук должен был её не просто осмысливать изо дня в день, ему нужно либо убрать то, что само навязалось, либо проносить её до самого конца. Чонгуку пора остановиться в своём детском поведении. Он захотел показать ей не только свою худшую сторону, но и лучшую. — Ещё я пригласила Хосока, — невзначай бросила Синби. — Думаешь он придёт? — Чон с осторожностью ступил на её территорию. — Он всегда приходит под конец, — хоть и сказала она это с неприкрытой огорчённостью в голосе, но улыбка не сходила с её лица. Это и означало «любить»? — Может, там я вас и познакомлю. Чонгук выдохнул ту семидневную горечь, окончательно попрощавшись со своим подельником, ослеплявшим его на пути к ней. Он дал себе обещание стать лучше и не проебать новый шанс. В нём впервые за долгое время поселилось нетерпеливое воодушевление, потому что он знал, что не хотел сдаваться.