Дела семейные || О.М.Е.Г.А.

      «Ты знаешь, что это выглядит жалко?»       Хайд откровенно издевался, кривляясь внутри забаррикадированной комнаты. Но это не его голос — голос Лёхи с театральным пафосом насмехался над любыми стараниями остановить безумца.       В квартире тихо. Пленник замолк, но отзвуки не его голоса гоняют по спине мурашки. Николай привалился к противоположной стене и упёрся взглядом в заставленную мебелью дверь, напряжённо ожидая, что в следующий миг огромный оборотень раскидает баррикады или живая тень проскользнёт через щель и воплотится снова в человека. Но нет, наступило затишье, только сердце бьёт в набат.       В полутьме ощупывая рукой путь вдоль стены, он несмело прокрался в сторону кухни. Но куда бы он ни пошёл, ощущение нависшего сверху дамоклова меча его не покидало. Начала кружиться голова — не к добру. Чуть не споткнувшись от волнения, Николай схватил первую попавшуюся кружку и налил холодной воды. К горлу подкатывал страх вместе с осознанием, кто именно сейчас заперт в одних с ним стенах…       Мучительные минуты тишины и ожидания тянулись одна за другой. Подкрадывалась ночь, оттого становилось особенно жутко, а такое соседство было тяжело выдержать и при свете дня. Минул час. Ничего не происходило. Николай пытался понять: Хайд заигрывает с его нервами, готовя сюрприз, или… заснул? Мог ли он в насмешку устроить себе отдых, пока остальные медленно сходят с ума от страха? Мог. Он всё может. И это действительно сводит с ума.

***

      Сапожковская глушилка не доставала до пары дальних углов. Николай забился туда, ища спасения от жуткого одиночества.       — Я бы вернулась, если б только могла. Я бы забрала и тебя тоже… Мне больно на тебя смотреть, Николаш. Пожалуйста, крепись. — Любовь Михайловна говорила сбивчиво, тяжело подбирая слова. Наконец просто посмотрела на зятя через экран и едва заметно вздохнула, сжимая в кулаке влажный платочек.       — Спасибо, мам, — ответил он, но голос до того был слаб, что не прорезался через пелену накатившей горечи. Но она всё поняла. Кивнула с улыбкой: всё наладится, надо только за это бороться. Больше слова не шли: они хотели бы обсудить это потом или просто забыть, как давно минувший страшный сон, чтобы они встретились на даче, все вместе, и чтобы Лёха сидел на садовых качелях вместе с ними и утопал в ночном небе, считая звёзды. Когда всё закончится… Или — если закончится.       Эрик отчитывался, что отчитываться не о чем. Не писал, закидывал чат голосовыми сообщениями, где было много ругани и беспомощных острот. Ментальный проводник только начали делать, робот дай бог будет готов к утру — пока утешить и помочь нечем. Придётся держать фронт в одиночку.       Евдокия — последняя надежда. Настолько последняя, что вышла за границы списка и чуть не потерялась из виду. Или нарочно пыталась затеряться: последнее сообщение с отчаянным вопросом «когда???» оставила без ответа. И даже скрыла время, когда была в сети… Наконец хоть что-то перебило тревогу, и это — злость. За весь этот долгий день ни одной эмоции, которая не разрушала бы изнутри.

***

      Второй час. В заблокированную дверь что-то тихо скребётся. Спину лизнул озноб. Пауза. Какое-то бормотание. Толчок. Николай напрягся и уставился в темноту, забыв как дышать. До этого Хайд сидел тихо, но сейчас, видимо, что-то начнётся…       В дверь ударило сильнее.       — Эй! Чё за дела? — в приглушённом голосе недоумение. А в голове только один вопрос: кто?       Николай молча сполз со столика и повернулся лицом к комнате, вжавшись в стену. Нервы снова как взведённая пружина, он готов — а к чему не знает.       С той стороны рука слабо, уже смирившись, стукнула в дверь пару раз и в бессилии опустилась, повисла плетью — до того ясно встала эта картина перед глазами, словно стена оказалась прозрачной. Минута тишины. Вдруг:       — Па-ап! Ты здесь?..       Николай молчит. Но стук сердца его выдаёт, его слышно на всю квартиру, на весь дом, на весь мир… Тень мебельных нагромождений плывёт перед глазами.       — Пап? Эй? Тут ваще… есть кто… живой?       Голос напуган, растерян.       — Если он с тобой чё-нибудь сделал… — повышает тон, прерывается, всхлипывает. Его беспокойное, сбитое дыхание слышно даже отсюда. От жалости щемит сердце.       В этот миг безумно хотелось разрушить ловушку отчуждения, во весь голос закричать: «Я жив, я с тобой!» — и ворваться в комнату, зажечь повсюду свет на полную яркость, чтобы прогнать тень… И обнять крепко-крепко этого бесстрашного авантюриста, загнанного в угол и напуганного, чтобы не отпускать его никогда.       Николай сглотнул подкативший к горлу ком и протянул дрожащую руку в сторону комнаты. «Лёша… Я здесь», — неслышно прошептал он пересохшими губами и прильнул к стене. Он здесь, но и Хайд тоже никуда не делся…       — Мне страшно, пап. Если ты там, не молчи, — слышится отчаянная просьба. Потом наступает мёртвая тишина — он прислушивается в слепой надежде, ждёт сигнала. Но на этот сигнал не хватает сил и решимости.       — Попадос… — горькая усмешка. — Папа, не обманывай! Ну где ты? Я не могу тут один! — Снова сбивается дыхание, снова всхлип. Что-то неразборчиво бормочет. Потом голос снова становится слышно: — Хайд опять меня вырубил. Я тогда как будто сплю… А щас мне приснился кошмар… Мы где-то на другой планете. Там красное небо, но типа ночь.       Напряжение медленно спадает с Николая, уступая место глубокой печали. Голос Лёхи выровнялся — он говорил, будто знал, что говорит не впустую. И невольно пробудил воспоминания: такое бывало редко, но из-за ночных кошмаров он иногда тревожил родителей. Никогда не пересказывал сон, просто садился на краешек кровати угрюмый, будто чего-то стесняясь, и медленно успокаивался, а потом, уставший, снова засыпал.       — И ещё там был кто-то на большом звездолёте. Они… они забрали меня. И вот я жду тебя, жду, а тебя не приводят. Я пытаюсь вернуться, но эти меня не пускают. Зову тебя — а они затыкают. Они говорят что-то, и я не понимаю их, они меня тоже не понимают. А потом… Потом я просто понимаю, что тебя больше нет со мной. Да и вообще…тебя больше нет. — Опять дрожь, опять всхлипы. — Ты отдал меня им одного. И сейчас как будто тоже… Ты хочешь вернуть меня ЩИТу, да? Это ты меня тут запер?       Этот голос — напуганный, полный слёз — как ножом по сердцу. Но Николай медленно отходит и растерянно пялится в темноту. Лёха никогда не пересказывал свои сны…       От догадки его бьёт разрядом озноба. Он пытается себя убедить, пытается найти аргументы — и всё же часть его рвётся туда, в комнату, чтобы выхватить родного сына из круговорота безумия и укрыть его бережными объятиями, закрыть своим телом от воплощённого страха.       Но нет. Он говорил слишком много и слишком убедительно, он ни разу не вспомнил о маме — а Лёха, именно Лёха ещё не знает, что её здесь нет. Николай стиснул зубы и стукнулся лбом в стену, сжал от боли кулаки. Он не хотел на своём опыте узнавать, как люди сходят с ума, но обстоятельствам было плевать на его желания.       Хайд по ту сторону сидел на полу, сжав рукоять глефы, и не мог остановить поток слов.       — Я понимаю, пап, ты хотел меня защитить… Но ты выбрал не тот путь. Это большая ошибка, ты убиваешь меня! Их нельзя слушать! Они меня не пожалеют, они будут использовать меня в том, против чего ты боролся. Никто из нас больше не увидит мирного неба. — Он выдохнул последние слова и скорбно склонил голову, перестав понимать, настоящие его слёзы или нет, что капают не лезвие глефы. Что происходит по другую сторону преграды — уже всё равно, его закрутило в собственном водовороте боли, и он отдался течению.       Спустя некоторое время Хайд вытер глаза и спокойно вздохнул, а потом стукнул в дверь и с усмешкой сказал:       — Ладно, забудь об этом. Я слишком увлёкся. А ты наверняка и так уже всё понял…