Глава 5: Перекрестки

Йезд встретил их сухим, пронизывающим ветром, который нес с собой мелкий песок, оседающий тонким слоем на всем — на стеклах, на одежде, на коже. Город казался вылепленным из глины и времени. Его узкие улочки петляли между высокими стенами из самана, а над крышами возвышались бадгиры — ветровые башни, похожие на прямоугольные трубы, улавливающие даже самое слабое дуновение. Яман припарковал фуру на окраине, у небольшого склада, где его уже ждали. Пока он разбирался с документами и выгрузкой части груза, София бродила неподалеку, делая первые снимки Йезда. Город жил своей обычной жизнью: женщины в темных чадрах спешили по делам, мужчины сидели в чайханах, попивая чай и играя в нарды, дети гоняли мяч на пыльной площадке между домами. Когда Яман вернулся, он выглядел уставшим, но довольным. — Всё в порядке. Часть груза сдали, остальное везем в Шираз. Здесь мы переночуем. Хочешь посмотреть город? — Конечно. Но ты, наверное, устал. — Устал. Но я не хочу, чтобы ты уехала из Йезда, не увидев его. Это один из самых старых городов Ирана. Здесь делают лучший шелк и самую красивую керамику. И здесь... — он замялся. — Здесь есть место, которое я хочу тебе показать. Они пошли пешком, углубляясь в лабиринт старых кварталов. Яман, казалось, знал здесь каждый поворот. Он вел ее уверенно, иногда беря за руку, чтобы провести через узкий проход или предупредить о ступеньке. — Откуда ты так хорошо знаешь Йезд? — спросила София. — Я много раз здесь бывал. И однажды... однажды я провел здесь месяц. Фура сломалась, запчасти везли из Тегерана неделю, потом еще три недели я ждал, пока починят. Я жил в старом городе, в доме одного мастера. Он научил меня многому. — Чему, например? — Терпению. И тому, что красота требует времени. Он делал керамику. Каждое изделие — неделя, иногда месяц. Он говорил: «Если ты спешишь, глина тебя не слушается. Она чувствует твое нетерпение и трескается». — Яман усмехнулся. — Хороший урок для дальнобойщика, который привык считать километры. Они вышли на небольшую площадь, где стояла мечеть с двумя минаретами, покрытыми бирюзовыми изразцами. Напротив мечети находилась старая чайхана — дверь, выкрашенная в синий цвет, и несколько столиков под навесом. Яман зашел внутрь, перекинулся парой слов с хозяином, и они вышли с двумя стаканами чая и маленькой тарелкой с нутом, приправленным солью и барбарисом. — Здесь хорошо, — сказал Яман, садясь за столик. — Можно смотреть на мечеть и думать о вечном. София села напротив. Она заметила, что за эти дни он изменился. Исчезла первоначальная сухость, отстраненность. Он стал чаще улыбаться, смотреть на нее дольше, чем требовалось, и иногда, когда думал, что она не видит, просто наблюдал за ней. Это не было навязчивым. Это было... нежным. — Яман, — сказала она, отпивая чай. — Ты говорил, что хочешь показать мне место. Какое? Он допил свой чай, поставил стакан и посмотрел на нее. — Это недалеко. Пойдем. Он привел ее в старый квартал, где дома стояли так близко друг к другу, что в некоторых местах можно было коснуться обеих стен, вытянув руки. Они шли по крытым переходам, где потолок был сложен из кирпичей, и сквозь щели пробивался свет, создавая причудливый узор на земле. Потом Яман свернул в неприметную арку, и они оказались перед дверью, обитой медью, с выгравированными на ней арабскими буквами. — Это дом мастера, у которого я жил. Он умер два года назад. Но его сын продолжает дело. Я хочу, чтобы ты увидела его работу. Он постучал. Дверь открыл молодой мужчина лет тридцати, в рабочей одежде, испачканной глиной. Увидев Ямана, он расплылся в улыбке. — Яман-джан! Сколько лет, сколько зим! Заходи, заходи. Они обнялись, похлопывая друг друга по спинам, и посыпались слова на фарси, которые София не понимала, но чувствовала их тепло. Потом мужчина — его звали Реза — перевел взгляд на нее. — Это София, — сказал Яман по-турецки, чтобы она поняла. — Моя спутница. Фотограф. Она путешествует со мной до Шираза. — Очень приятно, — Реза говорил с сильным акцентом, но вполне понятно. — Добро пожаловать в наш дом. Мой отец говорил, что гость — это благословение. А гость Ямана — это двойное благословение. Он провел их во внутренний двор. Это был настоящий персидский сад в миниатюре: маленький бассейн с фонтаном, несколько деревьев — гранат и инжир, — и повсюду, на стенах, на подставках, на деревянных полках, стояла керамика. Тарелки, кувшины, чаши, подсвечники. Все было расписано вручную, синей, бирюзовой и золотистой краской, с узорами, которые уходили корнями в глубину веков. София ахнула. — Это... это невероятно. — Отец учил меня, — сказал Реза с гордостью. — Его отец учил его. Мы делаем это уже пять поколений. — Он подошел к одной из полок и снял оттуда большую тарелку с изображением павлина. — Это работа моего отца. Последняя. Он сделал ее за месяц до смерти. София взяла тарелку в руки, чувствуя прохладную глазурь под пальцами. Павлин был изображен с такой точностью и любовью, что казалось — сейчас он расправит хвост и закричит. — Он был великим мастером, — тихо сказала она. — Да, — Реза посмотрел на Ямана. — Яман знает. Он помогал отцу в последние дни. Приносил глину, замешивал, загружал печь. Для чужака он делал это так, как будто был сыном. Яман отвел взгляд, но София заметила, как дрогнули его скулы. — Он был хорошим человеком, — сказал Яман глухо. — Он научил меня не только керамике. — Чему же? — спросила София. — Что мужчина может быть сильным, но при этом нежным. Что руки, которые держат руль грузовика, могут быть достаточно чуткими, чтобы лепить глину. Что... — он запнулся, — что быть открытым — это не слабость. Реза смотрел на них с легкой, понимающей улыбкой. — Вы останетесь на ужин? Моя жена готовит фесенджан. Лучший в Йезде. — Мы не хотим вас обременять, — начала София. — Обременять? — Реза рассмеялся. — Слушай, женщина. В Иране гость — это не обременение. Это радость. И если Яман привел тебя в дом моего отца, значит, ты особенная. Так что никаких споров. Вы остаетесь. Они остались. Вечер выдался теплым, безветренным. Они сидели во дворе, на деревянных скамьях, покрытых вышитыми подушками. Жена Резы, Фарзане, оказалась маленькой, хрупкой женщиной с огромными черными глазами и звонким смехом. Она носилась между кухней и двором, разнося блюда, и успевала при этом поддерживать разговор, шутить и следить, чтобы стаканы гостей никогда не пустовали. Фесенджан оказался густым, темно-коричневым рагу из утки с грецкими орехами и гранатовой патокой. Вкус был сложным — сладким, кислым, ореховым, с долгим послевкусием. София ела медленно, стараясь запомнить каждую ноту. — Тебе нравится? — спросила Фарзане, сияя. — Это лучшее, что я ела в Иране, — честно ответила София. Фарзане зарделась от удовольствия и тут же подложила ей добавки. После ужина Реза принес кальян. Яман отказался, сославшись на то, что завтра рано вставать, но Реза настоял: «Один раз не считается. Ты же не за рулем сегодня». Они сидели вчетвером, пуская клубы ароматного дыма, и разговор тек легко, перескакивая с темы на тему. Реза рассказывал о своих детях, о том, как старший сын уже учится лепить простые формы, о планах открыть небольшую мастерскую для туристов. — Туристы хотят быстро, — вздыхал он. — Приходят, говорят: «Сделай мне тарелку за час, я заплачу». А глина не терпит спешки. Она требует времени. Как любовь. Фарзане хитро посмотрела на мужа. — Это ты мне сейчас комплимент делаешь? — Я всегда делаю тебе комплименты, — парировал Реза. — Просто ты не всегда слушаешь. София рассмеялась, и поймала взгляд Ямана. Он смотрел на нее с выражением, которое она не могла прочитать, но от которого внутри разливалось тепло. Позже, когда стемнело окончательно, и во дворе зажглись фонарики, Фарзане увела Софию показывать свои работы — она тоже занималась керамикой, но делала более мелкие, изящные вещи: украшения, шкатулки, миниатюрные фигурки птиц. — Это мое, — говорила она, раскладывая перед Софией свои творения. — Реза делает большие формы, я — маленькие. Мы дополняем друг друга. — Это прекрасно, — сказала София, рассматривая фигурку соловья, расписанную тончайшими золотыми линиями. — Вы счастливы? Фарзане посмотрела на нее с удивлением. — Конечно. А разве не видно? — Видно. Просто... я редко встречаю таких людей. Тех, кто нашел свое место. — А ты нашла? — спросила Фарзане, и вопрос прозвучал не как праздное любопытство, а как искренний интерес. София задумалась. — Не знаю. Я ищу. Думала, что найду в путешествиях, в старых ремеслах, в людях, которые хранят традиции. Но сейчас... сейчас я начинаю думать, что, может быть, дело не в месте. — А в чем? — В том, кто рядом. Фарзане улыбнулась и взяла ее за руку. — Ты говоришь о Ямане? София покраснела. — Я... я не знаю. Мы только познакомились. Это дорожное знакомство. Оно закончится в Ширазе. — Закончится, если вы оба этого захотите, — сказала Фарзане мудро. — Но я вижу, как он на тебя смотрит. Мой муж так же смотрел на меня, когда мы только встретились. Как будто боялся, что я исчезну, если он моргнет. София ничего не ответила, но слова Фарзане запали глубоко. Ночью они спали в гостевой комнате Резы — большой, с высокими потолками и окнами, выходящими во внутренний двор. Опять две кровати, опять в одной комнате. Но сейчас это не вызывало неловкости. Это было привычно и... правильно. София лежала с открытыми глазами, слушая, как за стеной поет ветер, и думала о Ширазе. До него оставалось два дня пути. Два дня — и все закончится. Она выйдет из кабины, скажет «спасибо, было приятно», и они разойдутся в разные стороны. Яман поедет обратно в Стамбул, она — в Москву, или куда-нибудь еще, куда позовет ее любопытство. Мысль о том, что она больше не увидит его, не услышит его молчаливого дыхания рядом, не почувствует его руку, когда он помогает ей выйти из кабины, вызвала острую, физическую боль где-то в груди. — Не спишь? — раздался его голос из темноты. — Нет. — Я тоже. Она слышала, как он ворочается на своей кровати. — София. — М? — Что ты будешь делать в Ширазе? Вопрос повис в воздухе. — У меня там заказана съемка. Сад Эрам, мечеть Насир аль-Мульк, старый базар. Неделя работы. Потом... потом не знаю. — А потом? — Наверное, вернусь в Москву. Обрабатывать материал. Готовить выставку. Жить обычной жизнью. — А если не захочешь возвращаться? Она замерла. — Что ты имеешь в виду? Он молчал так долго, что она решила — он заснул. Потом послышался шорох — он сел на кровати. — Я имею в виду, что дорога не заканчивается в Ширазе. Она может продолжаться. Если ты захочешь. — Куда? — Куда угодно. Я могу отвезти тебя в Исфахан. Там тоже есть старые мастера. Или в Тегеран. Или... — он замолчал, и в голосе его появилась неуверенность. — Или ты можешь остаться в Стамбуле на несколько дней. Я покажу тебе город. Не туристический, а настоящий. Тот, который знаю я. Сердце Софии колотилось так сильно, что она боялась — он услышит. — Ты предлагаешь мне остаться? — Я предлагаю тебе подумать. Не сейчас. Но... подумать. О том, что, может быть, этот путь не должен заканчиваться. Она села на своей кровати. В темноте она видела его силуэт — он сидел, обхватив колени руками, и ждал. — Яман, — сказала она тихо. — Я не знаю, что будет в Ширазе. Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю одно: эти дни... они были особенными. Ты сделал их особенными. Он не ответил, но она услышала, как он выдохнул — медленно, как будто сдерживал дыхание. — Спокойной ночи, София. — Спокойной ночи. Она снова легла, но сон не приходил. Она смотрела в потолок, где плясали тени от веток граната за окном, и думала. О том, что сказала Фарзане. О том, как смотрит на нее Яман. О том, что впервые за долгое время ей не хочется, чтобы путешествие заканчивалось. Утром они позавтракали с Резой и Фарзане, обменялись подарками — София подарила Фарзане свой снимок, распечатанный на маленьком принтере, который всегда возила с собой, а Фарзане вручила ей фигурку соловья, которую София так разглядывала накануне. — На память, — сказала Фарзане, целуя ее в обе щеки. — И чтобы ты помнила: счастье не в месте. Оно в людях. Реза долго жал руку Яману, что-то говорил на фарси, от чего Яман смущенно отводил глаза. Потом они обнялись, и Реза сказал по-турецки, чтобы София поняла: — Привози ее еще. Она хорошая. — Постараюсь, — ответил Яман, и в его голосе было столько, что София почувствовала, как краска снова заливает щеки. Они выехали из Йезда под утро, когда город еще спал, и улицы были пустынны. Дорога на Шираз шла через пустыню, но это была уже другая пустыня — более суровая, каменистая, с далекими горами на горизонте, покрытыми снегом. В кабине играла персидская музыка, которую Яман теперь включал чаще, чем турецкую. София смотрела в окно, но видела не пейзаж, а свое отражение в стекле. И лицо Ямана, отраженное рядом. — О чем думаешь? — спросил он. — О том, что ты сказал ночью. — И что решила? Она повернулась к нему. Его профиль на фоне пустыни казался вырезанным из камня — сильный, уверенный, но с мягкостью, которую она научилась различать. — Я еще не решила. Но я подумаю. В Ширазе. — Хорошо. — Он сделал паузу. — Я тоже подумаю. — О чем? — О том, что делать, когда ты уедешь. Эти слова упали между ними, как камень в воду. София почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Он сказал «когда ты уедешь», а не «если». Как будто уже знал, что она уедет. Или, наоборот, боялся надеяться. — Яман, — начала она. — Не сейчас, — перебил он мягко. — Давай доедем до Шираза. А потом... потом будем говорить. Она кивнула и снова отвернулась к окну. Пустыня тянулась бесконечно, но впереди, на самом горизонте, уже виднелись очертания гор. За ними — Шираз. Конец пути. Сердце сжалось от предчувствия. Она не знала, что скажет ему в Ширазе. Не знала, готова ли она изменить свою жизнь ради человека, которого знает всего две недели. Но она знала одно: эти две недели были лучшими за долгое время. И мысль о том, чтобы снова остаться одной, на перроне, с камерой и рюкзаком, казалась теперь невыносимой. Она посмотрела на медную розу, стоявшую на приборной панели рядом с назар-бончуком. Подарок мастера из Казвина. Потом перевела взгляд на руки Ямана, лежащие на руле. Сильные, уверенные руки. Руки, которые умели держать руль, замешивать глину и так осторожно поправлять край ее шарфа на ветру. Она улыбнулась и отвернулась к окну. Пусть покажет ей Шираз. А там — будь что будет.