Глава 6: Сад и вино

Шираз встретил их теплым, бархатным вечером, когда солнце уже скрылось за горами, оставив на небе полосы оранжевого и розового, похожие на персидскую парчу. Город раскинулся в долине, окруженный горами, чьи вершины еще хранили остатки снега. Воздух здесь был другим — мягче, чем в пустыне, с нотками цветущего апельсина и влажной земли. Яман вел фуру по широким проспектам, мимо современных зданий и старых кварталов, где глинобитные стены соседствовали с изразцовыми фасадами мечетей. София смотрела во все глаза, пытаясь вобрать в себя этот город, о котором столько читала и мечтала. — Шираз, — сказал Яман, паркуясь на охраняемой стоянке в центре города. — Город поэтов, садов и вина. По крайней мере, так было раньше. — А теперь? — Теперь — город поэтов и садов. Вино осталось в стихах. Но это не делает его менее прекрасным. Он заглушил двигатель, и в кабине повисла тишина. Они сидели, не двигаясь, как будто боялись, что первый шаг нарушит что-то важное. Путешествие, длившееся почти две недели, подходило к концу. Контейнер с грузом нужно было доставить получателю в Ширазе, и с этим Яман справится завтра утром. А София... София должна была начать свою работу. — Ну что, — сказал Яман, первым нарушая молчание. — Довез. — Довез, — тихо повторила она. Он повернулся к ней. В полумраке кабины его лицо казалось серьезным, почти суровым, но глаза — эти темные, глубокие глаза — смотрели с теплотой, от которой у нее перехватывало дыхание. — Я нашел тебе место, где можно остановиться. Маленькая гостиница в старом городе, недалеко от базара. Хозяйка — пожилая женщина, она принимает путешественников. Там чисто и спокойно. Я отведу тебя. — А ты? — Я переночую в кабине. Как обычно. Завтра сдам груз, и... — он запнулся. — И? — И подумаю, что делать дальше. Она хотела спросить, что значит «подумаю», но сдержалась. Они договорились — сначала Шираз, потом разговоры. Они пошли пешком через старый город. Шираз в этот час был особенно красив. Узкие улочки, освещенные теплым светом фонарей, пахли жасмином и дымом от мангалов. Где-то вдалеке слышалась музыка — негромкая, печальная, с переливами тара. Люди сидели на ступенях своих домов, пили чай, разговаривали, смеялись. Дети бегали по мостовой, гоняя мяч. Кто-то из стариков сидел с внуком на коленях, показывая ему звезды. Гостиница оказалась небольшим домом с внутренним двором, где росло старое фисташковое дерево и журчал маленький фонтан. Хозяйка, Фахима-ханум, вышла навстречу — невысокая, полная женщина в темном платье и белом платке, с добрым, морщинистым лицом. — Яман-джан! — воскликнула она, увидев его. — Сколько лет, сколько зим! Ты с грузом? — С грузом, Фахима-ханум. И с гостьей. — Он указал на Софию. — Это София. Фотограф из России. Ей нужно место на несколько дней. Фахима-ханум окинула Софию быстрым, оценивающим взглядом, и ее лицо расплылось в улыбке. — Хош амади, дитя мое. Добро пожаловать. Комната у меня есть — чистая, с видом на двор. А если нужна вода для омовения или горячий чай — только скажи. Она провела Софию в небольшую, но уютную комнату с окном, выходящим во двор. Кровать была застелена вышитым покрывалом, на тумбочке стоял кувшин с водой и стакан, на полу лежал небольшой, но красивый ковер ручной работы. — Здесь хорошо, — сказала София, чувствуя, как напряжение отпускает. — Спасибо. — Не благодари, — отмахнулась Фахима-ханум. — Гость — благословение для дома. Отдыхай. Ужин будет через час. Она вышла, и София осталась одна с Яманом, который стоял в дверях, не решаясь войти. — Тебе нравится? — Очень. — Хорошо. Тогда... — он сделал шаг назад. — Я пойду. Завтра утром заеду. Может быть... может быть, покажешь мне Шираз? Я здесь бывал много раз, но всегда только по делам. Никогда не гулял как турист. София улыбнулась. — Я думала, это я у тебя в гостях. А получается, ты у меня. — Получается, так, — он тоже улыбнулся, и от этой улыбки, редкой и оттого особенно ценной, у нее потеплело внутри. — Завтра, — сказала она. — Я покажу тебе Шираз. Он кивнул и ушел. София стояла у окна, глядя, как его фигура исчезает в темноте переулка, и чувствовала, как внутри разрастается что-то новое, пугающее и прекрасное одновременно.

***

Утро началось с голубей. Они ворковали на крыше, и их приглушенные голоса проникали сквозь открытое окно, смешиваясь с ароматом свежего хлеба и чая, доносившимся из кухни. София проснулась рано, с первыми лучами солнца, и долго лежала, глядя на игру света на побеленных стенах. Фахима-ханум накрыла завтрак во дворе, под фисташковым деревом. Свежий лаваш, домашний сыр, мед, варенье из лепестков роз, оливки, грецкие орехи и, конечно, чай — крепкий, ароматный, с кардамоном. — Ешь, ешь, — приговаривала хозяйка, подкладывая Софии то одно, то другое. — Ты слишком худая. В России не кормят? — Кормят, — смеялась София. — Просто я много хожу. — Ходить — это хорошо. Но и есть надо. — Фахима-ханум села напротив, подперев щеку рукой. — Ты надолго в Ширазе? — На неделю. Может, чуть больше. У меня работа. — Работа? Какая работа у такой красивой девушки? — Я фотограф. Снимаю старые ремесла, мастеров, традиции. Фахима-ханум понимающе кивнула. — А Яман? Твой муж? — Нет, — София почувствовала, как краснеет. — Мы... мы просто познакомились в дороге. Он помог мне доехать. — Ай, дочка, — женщина покачала головой с видом человека, который видит больше, чем ему говорят. — Яман — хороший человек. Я знаю его много лет. Он добрый, хоть и кажется суровым. И я никогда не видела, чтобы он приводил сюда женщину. Никогда. София не знала, что ответить. Фахима-ханум, видимо, и не ждала ответа. Она улыбнулась, встала и пошла в дом, оставив Софию с ее мыслями. Яман приехал около десяти. Он был чисто выбрит, в свежей рубашке — темно-синей, которая делала его глаза еще темнее, — и выглядел непривычно... почти празднично. — Ты как будто на свидание собрался, — заметила София, и только потом поняла, что сказала. Он смутился, провел рукой по волосам. — Просто... город. Хотел выглядеть прилично. Они вышли из гостиницы и направились в сторону базара. Шираз дышал утренней прохладой, улицы только начинали наполняться жизнью. Лавочники открывали ставни, выставляли товар, подростки разносили свежий хлеб в тележках. Где-то кричал осел, где-то спорили покупатели, где-то зазвучала музыка — кто-то включил радио на всю улицу. Первым местом, куда София хотела попасть, была мечеть Насир аль-Мульк, знаменитая своими витражами. Она видела сотни фотографий этого места, но реальность превзошла все ожидания. Когда они вошли в молитвенный зал, утро только начиналось, и солнце стояло низко. Цветные лучи проникали сквозь витражи, окрашивая пол и стены в красный, синий, зеленый, золотой. Ковры, колонны, ниши михраба — все было залито этим волшебным светом, и казалось, что они стоят не в мечети, а внутри драгоценного камня. София забыла о камере. Она просто стояла, задрав голову, и смотрела, как солнечные зайчики танцуют на древних колоннах. — Это похоже на сон, — прошептала она. Яман стоял рядом, тоже завороженный, но он смотрел не на витражи. Он смотрел на нее. — Ты — как этот свет, — сказал он тихо. — Раскрашиваешь все вокруг. Она повернулась к нему. В этом разноцветном полумраке его лицо казалось чужим, незнакомым, но глаза были теми же — теплыми, глубокими, смотрящими прямо в душу. — Яман, — начала она. — Потом, — остановил он, но мягко, без напряжения. — Сначала Шираз. Она кивнула и наконец достала камеру. Она снимала долго, переходя от одного окна к другому, ловя игру света, текстуру старых камней, отражения в полированных плитах пола. Яман не торопил, сидел в углу на ковре, наблюдая за ней. Когда она закончила, он подошел и сказал: — Теперь базар. Там есть чайхана, где подают лучший в Ширазе чай с лимоном и мятой. И хозяин знает всех мастеров в городе. Он поможет тебе найти тех, кого ты ищешь. Базар Вакиль был лабиринтом, построенным еще в восемнадцатом веке. Высокие кирпичные своды, уходящие вверх на десятки метров, создавали ощущение вечности. В прохладном полумраке горели лампы, освещая ряды с пряностями, коврами, медью, тканью. Запахи корицы, шафрана, сушеных лимонов и розовой воды смешивались в воздухе, создавая неповторимый аромат. София шла медленно, стараясь запомнить каждый момент. Яман шел рядом, иногда беря ее за руку, чтобы провести через толпу, иногда что-то объясняя, показывая на витрины. Чайхана оказалась в глубине базара — маленькое заведение с несколькими столиками, где сидели в основном пожилые мужчины, пили чай и играли в нарды. Хозяин, Аббас-ага, был полной противоположностью своему заведению: суетливый, громкий, с огромными усами и вечной улыбкой. — Яман! — заорал он, увидев входящих. — Как жизнь, брат? Что привело? — Чай, Аббас-ага. И совет. Моя спутница — фотограф. Она ищет мастеров. Старых, настоящих. Ковровщиков, чеканщиков, каллиграфов. Можешь помочь? Аббас-ага посмотрел на Софию с интересом. — Мастеров? В Ширазе много мастеров. Но настоящие... — Он задумался, потирая подбородок. — Есть один. Старый Хабиб. Он делает ковры ручной работы. Последний, кто использует натуральные красители по древним рецептам. Но он... он не любит посторонних. — Я не буду мешать, — сказала София. — Я просто хочу запечатлеть его работу. Показать людям, что такое искусство не умирает. Аббас-ага посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. — Ты говоришь как человек, который понимает. Ладно. Я дам тебе адрес. Но предупреждаю — Хабиб суров. Если он прогонит — не обижайся. Он стар и устал от мира. Они выпили чай, и Аббас-ага нацарапал на клочке бумаги адрес, попутно рассказав, как найти дом Хабиба в старом квартале. — Только после полудня, — предупредил он. — Утром он молится и работает. После обеда — принимает гостей. Если, конечно, они ему интересны. Оставшуюся часть дня они бродили по городу. София снимала сад Эрам с его высокими кипарисами и бассейнами, гробницу Хафиза, где всегда толпились люди, читающие стихи, и маленькие, скрытые от глаз дворики, где старики играли в шахматы, а женщины развешивали белье. К вечеру они вышли на смотровую площадку у подножия горы, откуда открывался вид на весь Шираз. Город лежал внизу, как драгоценная шкатулка: огни зажигались один за другим, минареты темнели на фоне закатного неба, и где-то вдалеке слышался призыв муэдзина к вечерней молитве. — Красиво, — сказала София, опуская камеру. — Да, — ответил Яман, но смотрел не на город. Она повернулась к нему. Ветер трепал его волосы, и в свете уходящего дня его лицо казалось высеченным из бронзы. — Яман, — сказала она. — Мы должны поговорить. — Должны, — согласился он. Она села на каменную скамью, он — рядом. Между ними было расстояние в ладонь, но казалось — целый мир. — Завтра я начинаю работать, — сказала София. — Съемки, встречи с мастерами. Это займет неделю, может, больше. А ты? Что ты будешь делать? — Я сдал груз. Обратный рейс — через неделю. Мне нужно быть в Стамбуле через десять дней. — Десять дней, — повторила она. — Да. — Он повернулся к ней. — София, я не умею говорить красиво. Я водитель, а не поэт. Но эти дни... — он запнулся. — Эти дни изменили меня. Я привык быть один. Дорога, кабина, радио. Я думал, что мне так удобно. Что я никого не пускаю в свою жизнь, потому что не хочу. А потом появилась ты. — Яман... — Дай закончить. — Его голос был твердым, но в нем чувствовалась дрожь. — Я не знаю, что будет дальше. Я знаю только, что не хочу, чтобы ты исчезла. Что не хочу, чтобы эта дорога закончилась. Я не прошу тебя бросать твои путешествия, твою работу. Я просто... — он вздохнул. — Я просто хочу знать, что, может быть, когда ты закончишь снимать этот город, когда соберешь свои вещи... может быть, ты захочешь поехать со мной. Не до Стамбула. А дальше. Куда угодно. Я покажу тебе всю Турцию, если захочешь. Или Иран. Или... или мы придумаем что-то новое. У Софии защипало глаза. Она смотрела на него — этого сильного, молчаливого человека, который сейчас сидел перед ней, открытый и уязвимый, как мальчишка, и не могла поверить, что это происходит на самом деле. — Яман, — сказала она, беря его за руку. — Я тоже не умею говорить красиво. Я умею только смотреть и нажимать на кнопку. Но эти дни... я впервые за долгое время чувствовала, что я не одна. Что кто-то рядом, кто понимает. Кто не боится моей одержимости, моих путешествий, моей камеры. И я... я не хочу, чтобы это заканчивалось. Он выдохнул — медленно, как будто все это время задерживал дыхание. — Значит, ты поедешь со мной? — Я не знаю, куда я поеду. Но я знаю, что хочу быть там, где будешь ты. — Она сжала его руку. — Это слишком быстро? Мы знакомы всего две недели. — Слишком быстро, — согласился он. — Но я ждал тебя всю жизнь. Просто не знал об этом. Она рассмеялась сквозь слезы. — Это ты говоришь, что не умеешь красиво говорить. — Это не я. Это Шираз. Город поэтов. Он притянул ее к себе, и она уткнулась лицом в его плечо, чувствуя запах дороги, табака и чего-то нового, что теперь всегда будет ассоциироваться у нее с ним. Его руки обвили ее спину, и в этом объятии не было ни спешки, ни страсти. Было тепло, спокойствие и чувство, что она наконец-то дома. Они сидели на каменной скамье, глядя на огни Шираза, и небо над ними загоралось звездами — теми самыми, пустынными, огромными, которые они видели в караван-сарае. Но сейчас эти звезды казались другими. Ближе. — Яман, — прошептала София, не поднимая головы. — М? — Ты боишься? — Чего? — Что это закончится. Что мы проснемся завтра, и все будет как раньше. Он поцеловал ее в макушку. — Не закончится. Если мы не захотим. — А ты хочешь? — Я хочу. — Он отстранился, заглядывая ей в глаза. — Я хочу, чтобы ты была рядом. Не только в дороге. Но... я понимаю, что это сложно. Твоя жизнь в Москве, твоя работа. Моя работа здесь, между Стамбулом и Тегераном. Это не будет легко. — А должно быть легко? — спросила она. Он улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, от которой у нее таяло сердце. — Наверное, нет. Но оно того стоит. Они вернулись в гостиницу, когда город уже спал. Фахима-ханум оставила им ужин — тарелку с долмой, свежий хлеб и кувшин с айраном. Они ели во дворе, под фисташковым деревом, и говорили о пустяках — о музыке, о фильмах, о том, как пахнет хлеб по утрам в Стамбуле и как выглядят горы на рассвете в Каппадокии. Обычные разговоры, которые становятся необычными, когда их ведешь с тем, кто тебе дорог. Потом Яман ушел — он ночевал в кабине, на стоянке, потому что, как сказал, «так правильно». София стояла у ворот и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она не знала, что будет завтра, через неделю, через год. Но сейчас, в этот момент, она была счастлива. Просто счастлива. Без условий, без оговорок. Она легла спать, слушая, как за окном шуршит ветер в фисташковом дереве, и думала о том, что Фарзане была права. Счастье — не в месте. Оно в людях.

***

На следующий день они пошли к Хабибу. Дом старого мастера находился в самом сердце старого города, в тупике, где время, казалось, остановилось несколько веков назад. Стены из самана, деревянная дверь с медным молотком, внутренний двор, заросший розами. Когда они вошли, Хабиб сидел за ткацким станком, и его пальцы двигались с той же скоростью, что и сотни лет назад, когда его предки ткали первые ковры в этих краях. Он был стар — намного старше, чем София ожидала. Его лицо было изрезано морщинами, как высохшее русло реки, но глаза — черные, живые, с хитринкой — смотрели на мир с удивительной ясностью. — Аббас сказал, что придет девушка с камерой, — сказал он, не прерывая работы. — Ищет старых мастеров. Ну, ищи. Я не прячусь. София подошла ближе, но не доставала камеру. Она смотрела, как его пальцы перебирают нити, как челнок скользит взад-вперед, как на темном фоне появляется узор — красный, синий, золотой. — Это дерево жизни, — сказал Хабиб, заметив ее взгляд. — Символ вечности. Моя бабушка ткала такой узор. Ее бабушка — тоже. Я последний, кто знает рецепт синей краски. Из индиго и горной лаванды. После меня это умрет. — Не должно, — сказала София. — Не должно, — согласился он. — Но умрет. Потому что молодежь не хочет. Им нужны быстрые деньги, а не красота. Они не понимают, что ковер — это не просто вещь. Это время. Это жизнь. Он замолчал, и София поняла, что сейчас — момент. Она достала камеру и начала снимать. Не Хабиба — его руки. Его инструменты. Нить, бегущую с челнока. Тень от станка на стене. Розу, упавшую с куста и лежащую на половице. Хабиб не возражал. Он работал молча, и только когда солнце поднялось высоко, и тени во дворе стали короткими, он остановился. — Хорошо снимаешь, — сказал он. — Вижу глаз. Не просто так щелкаешь. — Он посмотрел на Ямана, который сидел у входа, не мешая. — Твой муж? — Нет. Спутник. — Спутник? — Хабиб хмыкнул. — Мужчина, который молчит, когда женщина работает, и ждет, когда она закончит — это больше, чем спутник. Это сокровище. Не теряй его. София покраснела. Яман, услышав, отвел взгляд, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Они пробыли у Хабиба весь день. Старый мастер оказался не только ткачом, но и рассказчиком. Он говорил о временах шаха, о революции, о войне, о том, как менялся его город, но ковры оставались теми же. Он показал Софии свои красители — порошки из кореньев, камней, насекомых, которые давали цвета, не сравнимые с химическими. — Смотри, — сказал он, растирая в ступке кусочек синего камня. — Этот цвет не выцветет через сто лет. Он будет ярче, чем в первый день. Потому что он — от земли. А земля вечна. София снимала, задавала вопросы, записывала в блокнот. Яман помогал — носил воду, подавал инструменты, иногда переводил, когда Хабиб переходил на фарси, который София еще не знала. К вечеру, когда они собрались уходить, Хабиб остановил их. — Девушка, — сказал он. — Ты хочешь сохранить то, что уходит. Это благородно. Но помни: самое важное нельзя сохранить на пленке. Самое важное — это то, что ты чувствуешь. И те, кто рядом. — Он кивнул на Ямана. — Это ты тоже не потеряй. Они вышли из дома Хабиба, когда солнце уже садилось. София шла молча, переполненная впечатлениями. Яман шел рядом, не нарушая тишины. — Яман, — сказала она наконец. — Да? — Ты сказал, что у тебя есть десять дней. — Есть. — Оставайся. В Ширазе. Со мной. Я буду работать, ты... ты можешь помогать, если хочешь. Мне нужен человек, который знает язык, понимает культуру. И потом... потом мы поедем вместе. Куда ты скажешь. Он остановился. Повернулся к ней. В его глазах было удивление, радость и что-то еще — глубокая, невысказанная благодарность. — Ты серьезно? — Я никогда не была серьезнее. Он сделал шаг вперед и обнял ее. Прямо посреди улицы, под взглядами прохожих, которые, впрочем, не обратили на них особого внимания — в Ширазе привыкли к странностям. Она чувствовала, как его сердце бьется в унисон с ее, как его руки сжимают ее плечи, как он дышит — глубоко, ровно, словно боясь, что это сон. — Остаюсь, — сказал он в ее волосы. — Остаюсь.