I

«Нидис Бхевенцах». Имя, выбранное его матерью, Филорин Бхевенцах, стало для него оковами, из которых он никогда не поверил бы, что смог выбраться, расколоть на тысячи частиц со звуком, подобным звону колоколов, который сопровождал его повсюду, на протяжении всей его жизни как раскрепощенного, изнеженного дворянского сына в шелковых белоснежных одеждах. Ему всё дозволено, ему уготовано наследие матушки — невысокой красноволосой женщины, на пальцах которой словно с мягким журчанием переливались перстни с драгоценнейшими из драгоценных камней, а на шее неизменно красовалось жемчужное ожерелье. Нидис с детства удивлялся, как же такая красавица-дворянка, как его мать, настолько преданная традициям своего народа и властная, всё так же остаётся незамужней девой. Ему не стоило спрашивать об отце, никогда не стоило. Будучи ребёнком, он не понимал, что жизнь его протекает рядом с единственной родительницей, так что пока рядом были верные слуги, а его появление сопровождалось всеобщим ликованием — он мало волновался о причине этого. Но, однажды спросив о ней, он больше никогда не смог забыть, как вытянулось и будто бы вмиг постарело и сморщилось лицо матери, когда он упомянул отца.       «Мы не говорим о твоём отце, Нидис». В тот вечер он в первый и последний раз услышал, как за исписанными узорами перламутровыми дверьми рыдала его мать. Он никогда не решался спросить у неё вновь, поэтому обошёлся слухами, которые давно уже были на слуху у каждого слуги, кто хоть немного желал знать о происхождении своих хозяев. Именно от них он узнал, что был нежеланным. Во время политической миссии его мать повстречала донельзя обольстительного, но хитрого тифлинга — одного из изгоев общества, обыкновенного бродягу в латанных множество раз одеяниях. Слуги умалчивали о произошедшем между ними, неловко опускали взгляд или старались отвлечь дворянского сына, но это работало тщетно. Отвлечься от волновавших его мыслей могло лишь вино из крохотного погреба в отдаленных владениях матери, на которое он неосознанно стал налегать, будучи ещё юным. Единственная причина, по которой он здесь, заключалась в том, что его мать не смогла вынести позора, который обрушился бы на нее неизбежно, избавься она от ребёнка, но решила выносить его даже несмотря на то, что в нём текла кровь тифлинга; уж о чём, а о печальном положении этих существ в обществе Нидис знал и был свидетелем тому, каким нападкам они подвергались в любом уважающем себя городе, неоднократно. Часами он сидел напротив зеркала, разглядывая в нём коралловые рога и хвост, доставшиеся от горемыки-отца, как проклятие. Он думал избавиться от них, но боялся шрамов. Случайно проболтался об этом слуге — услышал стандартное «Вы прекрасны и так, молодой господин», но затею оставил. На время. На время, пока он не решится что-то изменить. Он вёл дневник, где мелким, витиеватым почерком возникали постепенно долгие монологи о его появлении на свет Божий, предназначении, «судьбе» — красивое слово, вычитанное им в какой-то старинной книге из материнской библиотеки. Но всё это не спасало его от гнетущего чувства того, что он где-то ошибается. В тот день, когда он решился, Нидис исчез. «Ты уверен, что хочешь выйти на поверхность, дорогой? Там может быть опасно, особенно без сопровождения делегации», «Не оставляйте же нас, молодой господин», «Наш город никогда не будет прежним без вашего присутствия» и прочие тошнотворные фразы не остановили его рвения. Выйдя из-под воды, он будто бы стал совершенно другим. Это был первый раз, когда никто не сдерживал его начинаний, не следил за малейшим движением, не кричал ему отойти от несчастного дядюшки, владеющего лавкой с леденцами и орешками, Боже, Нидис! — более того, если повезёт и он застанет этого старика в добром здравии (или хотя бы его молоденькую внучку с золотыми тяжёлыми косами на грудях), то он сможет даже купить себе немного сладостей, чего ему, конечно, никогда не позволялось. В тот самый момент ему захотелось быть похожим — хотя бы немного! — на отца, вольным делать то, чего желает его сердце, а не упрекающая в каждом неверном шаге в сторону свита. Однажды, сидя в таверне, он повстречал существ, похожих на него, и отчего-то понял, что столкнулся с теми самыми тифлингами, из которых происходил его отец. Разумеется, те и знать не знали о том, кто мог быть его родителем, однако, с большим удовольствием — странно, он думал, что те не воспримут его всерьёз, как гибрида, — поделились тем, как же тифлинги живут, вдобавок угостив его большой кружкой ягодного эля. От них он прознал и о том, что среди них популярно… придумывать себе прозвища, которые использовались бы ими вместо имён. Уже выходя из таверны и чуть покачиваясь, он знал, каким будет его новое «Я», но принял это решение окончательно лишь на следующий день, будучи в трезвом уме и подбирая на флейте мелодию, лёжа в кузове простецкой деревянной телеги на снопе сухой, пахнущей чем-то диким, но от этого таким родным, травы. Да, его народ — вернее, та его часть, что принадлежит рукам матери, — силён, обладает большим влиянием под водой, но обязан ли он всю свою жизнь находиться в этой глубинной клетке? Нет. Способен ли он проявить себя за её пределами, доказать, в первую очередь, самому себе, что стоит чего-то и без управления матушки, а уж потом — что и тифлинги не всегда такие же, как его отец, порочные и завистливые? Да. У него больше нет причин к сожалению, ведь теперь перед ним открыт весь мир, и он по-настоящему… Вот оно. То, что должно стать его новым «Я». Та самая причина, по которой теперь, стоит кому-либо поинтересоваться об имени только закончившего своё выступление барда, он протягивает свою руку в потёртой кожаной перчатке и, с игривой улыбкой, отвечает:       «Свобода».