II

Дышалось легко. Прошло не так много времени с тех пор, как личность Нидиса Бхевенцах исчезла — Свобода поклялся себе стереть со страниц своей собственной истории каждое упоминание о ней, отзывавшееся неприятным покалыванием где-то в грудной клетке, в которой, как плененная птица с перьями всех цветов радуги и громоздким клювом, приспособленным лишь для поедания фруктов и ягод, ещё билось юношеское, полное надежд сердце. Дышалось легко, потому что, несмотря на проведённый в странствиях год, мир перед ним казался ему по-прежнему огромным, пестреющим цветами, которых он не знал и не мог знать, живя под водой, но которые так мечтал однажды увидеть. И он видел — лилово-малиновые переливы закатного неба и коралловый нимб опускающегося в глубокие морские воды, откуда он родом, солнца; изумрудные, малахитовые, как украшения его матери, но дикие и вольные кроны деревьев, под которыми ему доводилось ночевать; золотящиеся крыши домов и таверн в небольших, уютных деревнях, через которые пролегал его путь. Вдыхая, он чувствовал что-то, помимо того особенного, солоноватого запаха моря, где он жил, и роскоши, которая сейчас казалась ему фальшивой. Весь браслет ароматов теперь был доступен ему в своей подлинной красе: настоящие фрукты с их дефектами в деревянных ящиках, рядками расположенных в красочных палатках; в таких же палатках — рассыпанные по холщовым мешочкам пряности, специи, от которых приятно щекотало в носу (из-за этого он и полюбил щедро снабженную приправами пищу); цветы и растения, из которых ещё не изготовили духо́в или масел (и даже не собирались!), растущие спокойно в своем ареале — розы, лилии, чаще — лавандовые поля и кустики мяты; даже запах моря, когда Свобода был не внутри, а снаружи, ощущался совсем другим, не домашним, но буйным. И Свобода знал, что хочет изучить, посмотреть, прикоснуться, ощутить, вдохнуть — ведь иначе всё его бесконечное приключение не имело никакого значения. Каждый новый город, который он посетил, новый храм, который увидел, новый запах, который почувствовал, рождали в нём всё новые песни, которые он с рвением спешил представить публике. Несмотря на то, что его любимым инструментом для пленения сердец всё так же оставалась флейта, у неё был один существенный недостаток — исполняя на ней, петь было невозможно. Так что Свобода, не унывая, освоил (и приобрёл!) ещё два инструмента, — бубен и лютню, — которые, может, и давались ему труднее, чем привычная флейта, но сохраняли его губы свободными, а именно это ему и требовалось! Свобода хотел петь. Петь о том, как появился на поверхности, что он увидел, с чем и кем столкнулся. Он хотел, чтобы каждый знал — кем бы он ни родился, в какой бы семье не провёл детство и какой бы путь не избрал для себя после — он сможет найти своё счастье, если отпустит то, что отделяет его от свободы, не физической — свободным, как он считал, можно быть и в плену, — а духовной, такой свободы, когда ты чувствуешь себя собой и не хочешь подавлять это чувство внутри. И каждая новая таверна на его пути предоставляла ему такую возможность — поэтому Свобода любил таверны. Больше таверн он любил только тех, кого встречал там. Он встречал множество, бесчисленное множество гибридов, удивлялся их внешнему виду, интересовался их жизненным путём, а позже — специально для них! — сочинял песни, такие трогательные, что каждый, кто их услышал, не мог не простить этого длинноволосого юношу за болтливость и раскрепощенность, ведь не было ни единого существа, кто не прочувствовал бы всё, через что он прошёл. Он любил гибридов, а они — его. Перед его харизмой никто не мог устоять, даже самые хмурые на вид и те, кто мог бы выбить из его сравнительно небольшого тельца душу с одного удара. А ещё Свобода любил тифлингов. Он видел их слишком мало и не был этому удивлён, ведь их положение всё так же оставалось плачевным; ему было искренне жаль их, поэтому он пользовался каждым шансом побеседовать с одним из них. Втайне он надеялся, что однажды он повстречает если не его самого, то кого-нибудь, кто мог бы знать его отца, хоть и слабо верил в это — кто знает, был ли он всё ещё жив? Но он верил, что судьбой им предначертано встретиться и поговорить в — хотелось бы! — благоприятной обстановке. Возможно, потому, что он никогда не думал даже о том, чтобы погасить этот луч надежды в своём сердце, этот луч в конце-концов осветил его путь к отцу. Этот день Свобода запомнил надолго. Он часто думал о том, каким был его отец. Исходя из того, как когда-то появился на свет Нидис Бхевенцах («Кто это вообще такой, не знаю никого с таким именем?»), он был сорванцом. Свобода не мог представить, как он выглядел, но хорошо видел его душу — разумеется, ведь её крупицы были и в нём самом. Он знал, — вернее, смутно догадывался, — что отец его происходил из богатого когда-то рода, а сейчас был беден, как церковная мышь, и промышлял грязными делишками. Может, владел какой-то запретной магией или богохульничал. Но его душа была такой же нежной и ранимой, как, в какой-то степени, у его сына. Такой же негодующей от положения тифлингов и жаждущей свободы и справедливости. Такой же страстной и жизнелюбивой. Такой же вспыльчивой. Она была подобна дровам в камине — они могут покоиться без дела, но поднеси к ним огонь — они загорятся, обожгут и осветят путь тем, кто того жаждет, но сожгут дотла неверных.       — Кружку имбирного эля, пожалуйста. Несколько медных монет со звоном ударились о деревянную стойку. Свобода привычным жестом схватился за кружку и, поднеся её к сердцу с как можно более искренней улыбкой, которой научился ещё как Нидис, слегка поклонился, не пролив ни капли — его привычный знак благодарности за быстрое обслуживание. Пьянел он долго, за окном таверны уже медленно опускалось за зеленеющие узорчатые изгибы гор на горизонте мандариновое солнце, и Свобода оглядел таверну беглым взглядом в поисках свободного места и предполагаемой компании. Разделив алкоголь за беседой с гибридом эльфа и фэйри, который показался юноше весьма симпатичным, но почему-то скучал возле стойки, Свобода устроился на небольшой деревянной скамье неподалеку от входа, подогнув ноги по-турецки и устроив на своих коленях лютню, а на винную бочку рядом с собой водрузил пустую кружку эля, которым он предусмотрительно смочил горло. Пение было проверенным, хоть и не единственным источником заработка, к тому же, приносило не только ему самому невероятное удовольствие, но и посетителям таверны, у которых всегда была при себе парочка медных, которые не жаль было и подкинуть в кружку симпатичного барда. «Если за любимое дело есть возможность ненавязчиво взять денег, почему бы ей не воспользоваться?» Свобода сегодняшний номер решил посвятить гибриду, с которым минутами ранее выпивал. Тот, видимо, ощутив, что песня повествует о нём и предназначена ему, опять же, зарделся, но не заплатить новому знакомому за такой сюрприз не мог. А он всё пел, бренча светлыми овальными ногтями по струнам, которые разливали свою медовую музыку по всей таверне и проникали глубоко в душу каждого, кто слышал её, пел про свежие леса, единственное богатство которых — зелень и птичьи песни в кронах, и журчание рек, чьи воды ударяются о подводные камни и разбиваются, как зеркала, на тысячи осколков, пока…       — Хорошо поёшь, малец, — послышался голос почти что у него над ухом — хотя его владелец только-только вошёл в таверну, — одновременно с ударом серебряной монеты где-то в кружке о несколько других подобных ей. Свобода поднял голову, заинтересовавшись таким внезапным подарком судьбы — и увидел перед собой мужчину-тифлинга, от чего тут же приободрился — встреча с предполагаемыми родственниками всегда скрашивала его вечера. Мужчина даже без учёта рогов был выше Свободы едва ли не на целую голову и, несмотря на то, что выглядел он молодо, Свобода почему-то подумал, что он старше, чем он сам, лет на двадцать — прочитал в его заговорщицки прищуренных глазах с лимонно-золотыми склерами и узкими чёрными полосками зрачков; его глаза показались юноше похожими на змеиные. Светлые, как иней ранним утром на траве, волосы мужчины были острижены коротко и выбриты на висках, демонстрируя неизвестный узор с левой стороны и как бы освобождая на голове место витиеватым рогам такого же цвета, как и кожа незнакомца — темнее на пару тонов, чем у Свободы, но со сливовым оттенком. В заострённых ушах красовалась пара золотых колец, которые от малейшего сквозняка едва заметно покачивались. Одет он был просто — какая-либо рубашка на нём отсутствовала, демонстрируя крепкое телосложение и испещренный узорами шрамов торс, а бёдра прикрывали разномастные ткани, завязанные то тут, то там и разукрашенные преимущественно в синие, красные и фиолетовые тона. Где-то под тканями виднелись длинные чёрные брюки, достаточно широкие, чтобы их можно было принять за очередной слой ткани. Свобода понял, что изучает мужчину взглядом слишком долго, когда заметил, как беспокойно ходит из стороны в сторону его пластичный хвост, а на губах — на нижней он заметил небольшое украшение в тон серьгам, на которое сначала не обратил внимание — возникла ехидная ухмылка.       — Я так хорошо выгляжу, что привлёк к себе внимание юного барда? — поинтересовался он у юноши не без ощутимой толики сарказма, которой приправляли свою речь все знакомые Свободе тифлинги.       — Бесспорно, — пожал тот плечами в ответ и только после этого понял, что всё то время, что он изучал новоприбывшего посетителя таверны, тот, в свою очередь, изучал его, ведь тот спросил:       — Я погляжу, один из родителей барда был тифлингом? Никто раньше не интересовался у Свободы о его происхождении — тот рассказывал всё сам, когда необходимо было сгладить затянувшуюся паузу в разговоре.       — Да, — кивнул он немного оторопело, — Мой отец, точнее.       — Вот оно как, — мужчина бесцеремонно уселся на скамью рядом, так что Свободе пришлось отставить лютню, дабы не задеть его колышком, — И как тебя зовут?       — Свобода. Сам выбрал, — не без гордости улыбнулся он, протянув ему руку, — А Вас?       — Нигде, — тот наградил его крепким рукопожатием и ответной улыбкой, уже менее натянутой и зловещей.       — Очень приятно. Нигде потянулся и отошёл к стойке, откуда вернулся с кружкой вина (и, подумал Свобода, без двух серебрянников), которую с вопросом во взгляде протянул юноше. Тот сделал глоток — рот приятно обожгло прохладой виноградных лоз и спелых ягод — и вернул напиток тифлингу, убедившись, что ничего не пролил. Выпив «за знакомство», Нигде вернулся к разговору:       — А эта татуировка?       — Это?        Ах, да, татуировка. Малиновые линии украшали весь торс юноши от шеи до линии импровизированных шароваров, полностью избавляя его от потребности в украшениях. В ложбинке между ключицами они скрещивались в полумесяц, рогами пытающийся ухватиться за его шею, чуть ниже него изображали собою колье, а от груди и ниже будто бы раскидывались коралловым древом с центром в виде небольшого ромба с вогнутыми сторонами.       — Когда я стал свободным, я тут же решил её сделать. Моя мать никогда бы мне не позволила, потому что она…       — Тритон, — закончил за него Нигде, на что юноша кивнул, сначала удивлённо, но потом понял, что по его внешнему виду догадаться довольно просто.       — Тоже горький опыт? — хмыкнул Свобода, наблюдая, как тифлинг задумчиво что-то рассматривает на своих ладонях.       — Однажды я встретил вышедшую на поверхность женщину-тритона и влюбился. Знаешь, как часто бывает — я, молодой и красивый, — он горделиво вскинул голову, — попросил у неё руки и сердца, но, видимо, я ей не слишком-то понравился, — тут Нигде театрально всплеснул руками, — Она ответила мне что-то вроде «катился бы ты далеко и надолго вместе со своим предложением, негодный демон». Не люблю я, когда в тифлингах видят только развратных ублюдков! Хотя я и сам такой… — и многозначительно отхлебнул вина из кружки. Свобода не верил своим ушам и таращился на мужчину перед собой невидящим взглядом. Что-то подсказывало ему, что в своих догадках он не заблуждается, и перед ним — никто иной, как…       — …Отец, — задумчиво пробормотал он себе под нос, не осознав, что говорит вслух.       — А? — тот оторвался от алкоголя, проронив пару капель себе на грудь.       — Не помните, как звали ту женщину? — тут же, ловко сменив тему, поинтересовался Свобода, которого от истины отделял лишь один шаг.       — Флора, — отозвался тот равнодушно, — Или Флорин, не помню, давно это было.       — Филорин, — поправил его юноша, — И это — моя мать. Тифлинг округлил на него глаза и так и застыл с кружкой вина на полпути ко рту.       — Филорин? Бхевенцах, что ли? — едва придя в чувство, спросил Нигде, отставив вино.       — Ага.       — Я слышал, её сын — Нидис Бхевенцах.       — Моё настоящее имя, — вздохнул Свобода, задумчиво теребя прядь бирюзовых волос.       — Это что же получается… — мужчине явно требовалось чуть больше вина, чтобы переварить услышанное, — Получается, ты…       — Здравствуй, отец, — прервал затянувшееся молчание тот, — Я мечтал когда-нибудь с тобой встретиться. Нигде залпом опрокинул в себя остатки алкоголя и вытер рот от вишнёвых следов тыльной стороной ладонью.       — Вот как, значит. А затем улыбнулся Свободе так, как улыбаются только те, кто нашёл что-то давно потерянное — широко, чуть оскалившись, но искренне, лукаво и будто извиняясь:       — Тогда я рад, что твоя мечта сбылась.