Глава девятая: «Кошмар Уильяма №2»

Я проснулся на сцене. Зрительный зал мне был очень хорошо знаком. В детстве мы с мамой часто приходили сюда посмотреть на разные танцы души, Контемп*. Каждый раз на сцене были новые люди, каждый из которых выражал свою эмоцию: гнев, грусть, радость, отчаяние, страх. И я очень любил на это смотреть. Даже после десяти, когда уже ослеп, я продолжал сюда ходить, слушать тревожную музыку и представлять эмоциональные всплески актёров. Сейчас на сцене был я, а это значит, что настала моя очередь выплеснуть эмоции. Но какие? Я чувствовал всего по чуть-чуть: тревожность, недоумение, гнев. Ни в зале, ни рядом никого не было. Внезапно свет погас, а все прожекторы, которые остались, указали на меня. Включилась какая-то странная, я бы даже так сказал, современная версия «Лунной сонаты», более тревожная и менее тоскливая к середине. Моё тело непроизвольно упало на колени, руки поднялись по самые плечи и плавно начали что-то показывать. Дальше всё было резвее: спокойствие и недоумение переходило в судорожную тревогу, а потом и в гнев. С каждой показанной в танце эмоцией мне становилось легче. Мне хотелось кричать, будто я и вправду нуждался в неотъемлемой помощи. Такой танец, по ощущениям, был намного прогрессивнее уймы сеансов с психологом. Именно этого мне как будто всегда и не хватало. У меня никогда не было друзей и должного внимания. Сейчас с помощью этого танца я отпускал все обиды, накопленные за жизнь, и мне вправду становилось легче. Потом, под конец, под затихающую музыку, вместо бурных оваций я услышал лишь странный, противно скрипящий звук сверху. Я поднял голову, и в то же время на меня посыпалось чрезмерное количество битого стекла. Оно ранило мне руки и ноги, шею и грудь, спину, а главное, глаза. В оба глаза попали большие куски стекла, из-за которых я мгновенно ослеп. Даже в такой момент я не мог закричать, как будто онемел. У меня оставались лишь израненные конечности и эмоции, много эмоций. Я, конечно, мог выразить все их в том танце, но не стал. Вдруг из зала послышалось радостное хихиканье и аплодисменты. – Ну что, Уилли, тебе понравилось? – задал вопрос внезапный и очень знакомый голос. Голос мамы. – Очень! – отозвался голос маленького Уильяма, одновременно хлопающего в ладоши. Я застыл в недоумении. – Это ради твоего же блага, – обратился голос мамы, только уже ко мне, старшей версии. – После смерти твоего отца я поняла, что не хочу потерять и тебя... – я почувствовал ее руки на своих волосах. – Знаешь, Уилли, твоя болезнь оказалась очень кстати. В этот момент у меня наконец подкосились ноги и закружилась голова. Я почувствовал, как что-то очень неприятно давит в висках. Внутри проснулись запоздавший страх и удушающее ощущение неизбежного. А потом, я внезапно проснулся. Меня вдруг резко вытянуло из сна. Судорога, очередной кошмар. – У меня остался лишь ты… – шептала сама себе мать в соседней комнате. – И теперь-то ты меня никогда не покинешь! – нервно хихикнула она. – А скоро, когда я лишу тебя возможности различать цвета и видеть только свет, когда ты полностью ослепнешь, спасти тебя будет просто невозможно… Она делилась жуткими планами сама с собой, как последняя умалишённая. Только тогда я понял, что Крис тофер был прав.