Dawn.

Последний этаж. Небольшой, неприметный серебристый люк. Выдвижная лестница вверх с грохотом выпадает и раскладывается. Ларри проделывает это уже с уверенностью и легкостью человека, знакомого с местностью. Он заговорщически улыбается Салу перед тем, как полезть наверх. Добравшись до самого потолочного отверстия, он наконец по пояс исчезает в нем, ловко подтягиваясь на руках, звякая цепью на ремне. Следом за ним вскоре из виду пропадают и его длинные ноги. Сал пялится на распахнутый люк, запрокинув голову, медля отчего-то и не спеша проделывать то же самое. Немного погодя, в просвете люка появляется лицо Джонсона. — ну ты чего там застрял? Залезать-то будешь, или как? — хихикает озорно и снова пропадает. Потом высовывается одна его рука. — если надо будет, я тебе помогу. Давай, Салли, не дрейфь! Фишер кивает ему: — иду я, погоди немного. И, ставя ногу на первую перекладину, решительно следует примеру друга, забираясь наверх. Вскоре на той стороне появляется синеволосая макушка в люковом просвете. Лишь добравшись до потолочного отверстия, Салли обнаруживает себя будто бы уже совсем в ином месте. Там, внизу, ногами он ещё стоит на лестничных перекладинах, но тут, сверху, он уже может спокойно раскинуть руки в стороны, находя опору, упираясь ладонями в местную поверхность. Он точно в проруби — торчит, как поплавок, в этом люке. Только, чтобы окончательно вынырнуть, ему всё-таки нужна помощь. Ноги как-то не выходит подогнуть, чтобы одновременно оттолкнуться и выбросить себя наверх и в сторону. Ларри вытягивает его наружу. И вот он, плюхнувшись, встаёт на ноги, отряхивается. Под ногами похрустывает строительный мусор. Крыша — гнездо, ощетиневшееся всяческими антеннами. Эти двое здесь — точно птенцы. Ларри тянет друга за руку, помогая подняться. Он видит, как тот ошарашено смотрит по сторонам, видно, будучи не до конца морально готовым к такого рода открытиям. Да, они оба знали заранее, что поднимаются на крышу апартаментов. Ну а куда же ещё мог вести потолочный люк с пятого этажа? К подобному просто не бываешь готов, видя это впервые. Джонсон готов спорить, Салли у себя в Джерси такого не проворачивал. Оттого глаза так бегают. Это нормально. Сам он тоже впервые опешил бы. Фишер, верно, не столько боялся высоты, сколько с непривычки не мог понять, на кой черт его сюда притащили. Он то глядел себе под ноги, то озирался по сторонам, в основном, в пределах бетонного вольерчика, отмечавшего границы здания. — эй, Сал. — Ларри сипло окликнет его. — выше смотри. Тот в недоумении послушно отрывает взгляд от косых антенн, торчащих то тут, то там, и наконец замечает. Небо ласково золотится, облака в нем румянятся. Ели рыжеют, покачиваясь тихо, помахивая своими лапами. В небе вьются кучками острокрылые птицы. Он наконец замечает потихоньку, по элементу, одну за другой все те замечательные мелочи, приводившие в восторг Джонсона, любившего порой тут посидеть, но не имевшего возможность поделиться этим впечатлением с кем-то ещё. — красиво тут, скажи же? — довольно и в некоторой степени гордо улыбается Ларри. — очень. — соглашается Фишер. — ты часто тут бываешь? — нет. Но мне нравится иногда возвращаться сюда. Ветер здесь становится ощутимее, что ли. И дышится свободнее. — он раскидывает руки в стороны, позволяя ветру проходить сквозь пальцы, ласково колыхать футболку, трепать волосы, забрасывая их в лицо. Медленно вечерело. Это был конец августа. Конец лета. Сумасбродного, полного приключений. Их лета. Им — по 16-17. И каким-то чертом им повезло остаться на каникулы в городе. Они провели все три месяца вместе и не скучали ни дня. Вот-вот все, кто успел куда-то уехать или был отправлен родителями куда-либо, вернутся обратно, как ни в чем не бывало, привезя с собой тысячи новых историй. Им оставалось лишь ожидать. Ожидать конца этой крохотной жизни сроком в три месяца. Ведь с наступлением осени мир умирает. Уходит в спячку. Что-то заканчивается. Неотвратимо. И на подкорке шубуршится стойкое ощущение, что с окончанием этого лета что-то неумолимо отомрет и в них самих. Безвозвратно. Да, будет новое лето. Но не такое. Такого уже точно не будет. И с каждым годом только дальше и дальше. Прочь. Ларри надоедает стоять, и он проходит дальше, туда, где на углу сходятся в сплетение жгутики проводов. Ступает ближе к краю крыши и усаживается там, спокойно свешивая ноги вниз. — эй, Сал. — тихо зовёт друга и медлит немного. — Как думаешь, мы когда-нибудь вырастем из этого всего? — оборачивается наконец, ловя чужой взгляд, и ждёт ответа. — чего конкретно? — Фишер следует за ним, плюхается рядом, тоже свешивая ноги вниз, немного погодя. — ну... Вот этого всего. …Понимаешь? — Джонсон смотрит внимательно и будто бы малость тоскливо. Его глаза — обычно почти что неразличимо чёрные, сияют в солнечном свете, как две корично-медовых лужицы. Он смотрит, выжидая, выискивая понимания в чужом взоре. Он ведь знает, Салли поймёт. Не может не понять. Он ведь, наверное, тоже это чувствует. — Когда-нибудь мы прекратим влипать во всякие передряги, увлекаться всякой паранормальной херней, творить всякую дичь, веселиться, в конце-концов. — Джонсон мрачнеет с сожалением, окружённый золотистым в закатном свете сиянием волос. В его словах кроется явное опасение. Он боится расти. Он боится забыть то, что сейчас так явно. Боится утратить то, что сейчас кажется близким и родным. Утратить этого себя. Самого себя. Превратиться в очередняру. Претерпеть неотвратимый метаморфоз, через который проходят зачастую все, взрослея. Он боится вырасти и стать тем самым пустым, скучным взрослым. Выбросить или пустить на тряпки футболки любимых банд. Снять побрякушки и волосы подстричь. Не искать приключений. Не видеть незримого, еле уловимого. Увязнуть в этом сером стылом пластилине, захлебнуться и никогда не проснуться. Ведь взрослые неумолимо становятся скучными. Не потому, что у них есть выбор. Зачастую в этом состоит вина обстоятельств. Ты вырастаешь и с ужасом осознаёшь, что все, что тебя интересует — это как бы выжить, а не как бы пожить. Они думают о том, что будут есть на завтрак, обед и ужин; о том, как дожить от зарплаты до зарплаты и как дождаться отпуска. Их волнует уже не вопрос самореализации или саморазвития, а вопрос выживания. Это жизнь в режиме ожидания. Она скучна. У них нет времени на увлечения и хобби — настоящие, такие, которые способны отразить их, как личность, такие, которые помогут им постичь новые грани себя. Потому что такие вещи требуют сил и внимания. Но приоритет всегда на другой стороне. Потому Ларри совсем не хочется расти.

***

Солнце уползает потихоньку все дальше. Через полчаса, наверное, скроется из виду совсем. Лес вокруг тянется ломаной щетиной ввысь. Деревья чернеют, будто выжженные. За ними восстаёт пожар краснеющего неба. Мальчишки сидят на крыше многоэтажки, свешивая вниз грязные, запылённые кеды, болтая ногами. Ласковый тёплый ветер гуляет вокруг, треплет обоих за волосы, дует в затылки. Сал молчит какое-то время, подбирая слова. Бездумно ковыряет на пальцах заусеницы. — знаешь, мы ведь совсем не обязаны изменять себе, вырастая. Можем делать все то же самое. — мягко отвечает, уставившись в полыхающую закатным огнем даль. — ну, а если оно само надоест? — Ларри старательно убирает за уши надоедливо лезущие в глаза волосы, а те вновь и вновь выбиваются и мерзко щекочут секущимися концами нос. — Если просто уйдёт неизбежно? — значит, уйдёт. — заключает Фишер, оборачиваясь. — Зато мы с тобой вырастем вместе, а не порознь. А это уже что-то. — и он улыбается, это слышно в голосе. Он отчего-то так уверен в том, что тут незачем переживать. Он откуда-то знает, что время их не испортит… А может, он и не знает вовсе. Может, он просто проговаривает ободряющие вещи, не имеющие связи с реальностью. Но не поверить ему на слово трудно. Ларри нравится ему верить. — ты прав. — Джонсон соглашается, усмехаясь тепло и, может быть, совсем немного тоскливо. — Обещай, что не вырастешь в мерзкого очередняру. — играючи впечатывает костяшки в чужое плечо. Прежняя хмурость постепенно сходит с его лица. — и ты обещай, что останешься собой.

***

Сегодня они провожают солнце и, вместе с тем, провожают своё лето. Провожают ускользающую юность. Взрослеть не так уж и страшно, когда есть с кем. Эти двое ещё не знают, что им обоим даже не суждено толком вырасти. Они ещё не знают, что вполне себе сдержат свои обещания друг перед другом.