Исход 1. Наперегонки с собой

Эти люди не верят нам, обними меня вновь, моя Керриган

Обвини меня в смертных грехах

Это не просто игра и надежда потеряна

      Каждый шаг отдается эхом от обветшалых стен. Они приветствуют его, обволакивают тело криоманта глухим звуком завывания ветра и бьющего по черепице дождя, набежавшими призрачными псами ластятся к ногам стылостью, напоминают, что истосковались за его многолетнее отсутствие. От того только сложнее идти. Ноги тяжелеют под грузом осевшей на плечи памяти, мерзкой и опротивевшей, давно считавшейся безжалостно откинутой в топку. И, видимо, сгоревшей не полностью.       Из каждой щелки ползет зловещий холод, скользкими костлявыми ручонками хватается за оголенные предплечья и тянет вперед, зазывает, закручивает. Би Хан строго смотрит себе под ноги, не поддаваясь попыткам мертвой стужи помрачить рассудок. Дальше попросту некуда, дальше просто нельзя.       Мурашками покрывается кожа — ответная реакция на морозный спертый воздух. Концентрированная сырость тяжело и неприятно оседает в легких. Последний поворот винтовой лестницы — тупик с промерзшей железной дверью. Вместо замка — побелевший прочный лед, вместо ключа — только его способность.

Я знаю, ты смотришь за мной, я уверен

Ещё один шаг и начнётся истерика

      И внутри так ужасно тихо, давит на виски, переползает в лоб, расплывается тягостью.       От взмаха тяжело поднявшейся руки лед трескается ломаной линией, дверь с хлопком отходит от дверного косяка, выпуская наружу извилистые струйки конденсата. Он не спеша открывает ее. Скрип заледенелых железных петель сопровождает треск наросшей на них наледи.       Би Хан помнит ее такой — с раскинутыми приветственными объятиями, застывшими синюшными губами; распятой во льдах. Локоны бледных серых волос, свисающие с опущенной головы, оставленной снаружи специально для разговоров и дыхания, похожи на сталактиты. Еще меньше он помнит ее наполненные живостью глаза, гнусную улыбку, чрезмерно беззаботный нрав и жалеет, что ему не стерли воспоминания подчистую, выкинули в новую временную линию, словно на перестроенный паром, с обновленным телом и старым ненужным багажом. От оставшихся в голове образов изнутри режет, кромсает, сдавливает сердце, и оно, страшась погибнуть от собственного несчастья, прячется все глубже.       — Он решил оставить тебя. — вкрадчивым шепотом он отвечает на свой вопрос, крутящийся в воспаленном мозге десятилетиями.       Переступить порог — невыносимо, его заклинило, как бы странно ни звучало, приморозило ботинками к земле, притормозило мышление, и плевать хотелось на все старательные попытки судьбы оттянуть от неисправимого. Криомант опускает плечи, оторвав ноги от промерзшего пола, и идет, с трудом двигая онемевшими коленями. Магия начинает ослабевать, а огромная глыба прозрачного льда с застрявшим не по своей воле телом посередине — таять. Заведенный моторчик способности немыслимо сколько работал без передышки, поддерживая ледяное подземелье на низких температурах.       Выпустить ее — проклятье. Оставлять здесь — мучение.       Убить ее — один труп. Оставить в живых — тысячи трупов.       Скорпион бы в своей добродушной манере забурчал привычное: «Помни о традициях, оставленных нашими предками. Лин Куэй помогает и слушает, а не разрушает и велит», если бы знал ее настоящую, хотя бы немного, видел, на какие зверства готово это непорочное дитя, коим она так старательно казалась. Тогда непринятые никем цели Би Хана показались бы ему галькой среди булыжников.       Она погибла. Еще очень давно. Не справилась с охотниками, хотя знала, что зашла слишком далеко на чужую территорию, непозволительно близко к тылу. Матаги — те же звери в человеческих шкурах, различают только свое и все ему угрожающее.       Так Куай Лян считает до сих пор, и все остальные, кто когда-либо видел или был с ней знаком. Скорбят, вспоминают с гордостью — не боец, а волевой дух, способный на многое. Они пока не знают, что уходила она не одна, не выходила за пределы Лин Куэй и ни с кем больше не сталкивалась.       Не знают, что скрывала злосчастная улыбка и сияющие поддельным радушием глаза.       — Не поверю, что Лю Кан мог про тебя забыть.       Криомант тянет ладонь, отодвигает в сторону замерзшие и вставшие колом волосы, касаясь щеки.       Такая холодная, что пробивает мурашками все тело, несмотря на давно выработанную привычку работать с низкими температурами. Кому, как не ему, мастерски терпеть невыносимый мороз.

Они нас не простят

И плевать, я опять хочу видеть твой взгляд

      Он не завидует ей, — не натренированной, не закаленной, с потухшим огоньком в груди, оставаться в живых и цепляться за ниточки, связывающие с прежней жизнью. У нее не было на то ни причин, ни целей, ни смысла, только желание не сдаваться так просто. Да, она однозначно была такой с самого начала, чем каждый раз его удивляла. Сейчас — исключительно.       Ужас накатывает на грандмастера все больше и больше, вставая комом в горле поперек. Ее непоколебимое желание быть безупречной во всем и искоренить все свои изъяны, довести до идеала сначала себя, а затем целый клан, уверенными шагами пробираясь к возможности вершить его будущее, порождало неконтролируемое чувство ненависти, бурлящий коктейль, в который только подливают алкоголя.       Би Хан не терпел себе равных и, в конец обезумев, не желал себе признаться — эта безрассудная девица перескочит его на целую голову. Пусть не сейчас, пусть не в ближайшем или далеком будущем, но в ней определенно есть потенциал, которым он похвастаться не сможет.       В ней нет крови Лин Куэй, вместо нее нечто безобразно ужасное, способное поглотить живьем все годами тщательно выстраиваемое в их клане.       Оставить ее здесь — вынужденная мера, и настолько же нездоровая до искрящейся боли в груди, врезающейся в стенки ребер с ощущением, что почти напролом. Когда-нибудь ему пришлось бы это сделать: смириться, отставить, освободить подле себя место, впустить постороннего и попытаться сжиться. Ему не хватило половины жизни отворить близкому по крови человеку последнюю дверцу доверия, найти в себе силы не противостоять друг другу, усмирить бушующий от неразделенных принципов гнев, и когда он представлял совершенно другого человека, чужого, вымаливающего пройти внутрь, сомнений становилось все больше.       Выбора у него не осталось. Не выдержав мании величия, переросшей в непробиваемое сумасшествие, Куай покинул Лин Куэй, бежав вместе с Томасом в неизвестном направлении. Так непродуманно и бестолково, что следы заметены, потеряна дорога, и стоящий перед глазами брат с печально-волнующим взглядом все еще кажется таким недосягаемым, что протяни руку — и она пройдет насквозь.       Протяни руку — и она коснется щеки, теплой, мягкой, с затянувшимся грубым шрамом — проклятой отметиной, очередным подтверждением несдержанности и сумасбродства старшего брата, но не задержавшись и на пару секунд почувствует, как тепло исчезает, отстраняется. Скорпион торопливыми шагами удаляется из поля зрения, мутнеет и расплывается его силуэт в очертаниях далеких человеческих фигур.       Теперь только пустота. Такая холодная, чертовски нелюбимая Би Хану, оставляющая ни с чем.       — Это было ошибкой. И совершив ее, он поступил как нельзя правильно.       Запястья заточенной опускаются без привычной опоры льда, голова свешивается ниже. Он перехватывает измученное тело из морозных объятий, прижимает к себе, высвобождая из оков, в которые сам же и заточил. Даже наблюдающему и контролирующему Богу неизвестно, сколько криомант не заходил сюда — перестал следить, как только число перевалило за сотни дней. Керриган была еще в сознании, живее некуда — язвила, отпускала шуточки, порой вынуждала бить кулаком по льду в очередном порыве ярости.       Он не знает, точнее, не может дать себе точного отчета, зачем посещал ту, которая практически испоганила ему репутацию, выставила лидера Лин Куэй посмешищем, а в самый последний момент слабости ударила в спину.       Между ребрами все так же щемит затянувшийся шрам, и Би Хан чувствует, понимает, что фантомно болит и ноет вовсе не несуществующее ранение. Вместо него — сердце, обливающееся горячей кровью.       — Ты — мое единственное спасение. — шепчет криомант прямо в холодную макушку, теснее прижимая к плечу несчастную голову. От глыбы льда остались на четверть растаявшие куски, расколовшиеся напополам под собственным весом. Больше он не намерен поддерживать свою силу здесь, пусть все затопит, пусть вода стоит везде, сырость грибком переползет на стены и потолок. Все, что ему нужно — у него в руках.       Подниматься с ее телом легче — оно не отяжеляет, в отличие от сердца, переполненного боязливым предвкушением: что с этим делать дальше?       А впереди — самое страшное.       Его слово — его приказ, первоочередно — для самого себя. Он не мог оплошать, иначе другого выхода не найти. Медленными шагами криомант поднимается к гостиной, где заранее растопил камин. Дрова приглушенно потрескивают, желтый свет, отражающийся от всех блестящих поверхностей, играет с рисунками на ковре.       Он укутывает Керриган в плед, словно ответственен за самый прочный кокон для самой прекрасной бабочки, которая рано или поздно расправит крылья, начнет охоту, будет захлебываться в чужой крови, испивая столько, сколько не сможет в себе уместить, словно очередной пир — последний.       Криомант садится вместе с ней в кресло и усаживает на колени, фиксирует, как маленького заснувшего ребенка; размерами она не сильно отличается от среднестатистического подростка, хилого, замерзшего, изнеможенного ожиданием, когда же откроют дверь и впустят в тепло.       Часто он ловил себя на противоречивой его способности мысли, что физическая непереносимость холода начинает прогрессировать. Стоит ему оказаться в помещении или на улице, где температура приближена к нулю, несмотря на количество одежды, тело не справляется. И вместо того, чтобы заботиться об обостренном чувстве холода, он каждый раз хватается за ледяное оружие, обволакивает себя им для защиты, использует безмерно, наверное, слепо полагая, что выдержит любую степень обморожения, ведь главное — выкладываться на полную.       И он не представляет, каково было ей, запертой в ледяной камере.       Кончики пальцев согрелись, то ли от быстро распространяющегося по комнате тепла, то ли от расчесывания руками мокрых волос, что разгоняет кровь. Локоны оттаяли и лежат на плечах уже куда лучше, чем раньше. Все почти так, как он и помнит: ровный пробор, кожа бледная, как волосы, и этот бросающийся в глаза шрам, который никак не скрыть. На сердце снова становится тяжелее.       Сквозь ткань он чувствует ее безумно холодное тело, и с каждой затяжной минутой размышляет только об одном — не превратил ли Керриган в полноценную ледяную скульптуру с подвижными конечностями, аналогию тряпичной куклы из заледенелых частей. Поправляя плед, окутывающий ее шею и нижнюю часть подбородка, он задерживает кончики пальцев под нижней челюстью. В суматохе мыслей надежно закрепилась одна-единственная — Керриган должна быть жива.       Слабый, едва бьющий по пальцам пульс прощупывается под кожей. Би Хан неровно выдыхает и на время перестает дышать сам.       Один, два, три… пятьдесят пять ударов в минуту.

Это игра, я на грани провала

Но всё же борюсь, но практически зря

      Грандмастер прислоняется щекой к сырой копне волос. Их прошлый запах, невозможно осточертевший, который ему удалось вывести подчистую, вызывает своим отсутствием безмерную тоску, и хочется верить, что исчез он не безвозвратно. Он не уверен, очнется ли Керриган собой, будет ли помнить его, произошедшее или хотя бы их долгие разговоры в подвале.       Все помнится так, словно было вчера.       Вопросов слишком много, и главным фигурирует один: его память о прошлой «жизни» в другой временной линии — промашка Лю Кана или заранее продуманный план, бомба замедленного действия, которая рванет, когда Керриган освободится? Будет она собой или уже нет, все равно не повернет назад зарождающееся начало неотвратимого исхода.       Всем телом Би Хан чувствует, как согревает ее наряду с камином, или вовсе путает тепло с невообразимым холодом, все еще охватывающим некоторые участки кожи.       Он не отличается терпением — ни плохим, ни хорошим, никаким. Не умеет или не хочет ждать. Такому, как он, подавай все и сразу на блюдечке, иначе сравняет с землей то, чего не дождался. Но как же безмятежно, почти неподвижно рассиживается на диване, пока дела заостряются с каждым потраченным в поместье часом, обнимая едва живое тело, совсем не ощущая медленного течения времени. Настолько отдан томительному чаянию, что не замечает, как пролетают почти сутки, никак не говорящие о том, что Керриган уже не очнется — останется в бессознательности до самой смерти.       Взгляд безотрывно устремлен на танцующие предсмертный танец ленточки пламени. Дрова превращаются в рассыпчатые черные угли с белой окантовкой и пылающим ядовито-красным жаром внутри. Чтобы не дать огню умереть, нужно подняться, подкинуть нового топлива в прожорливую пасть камина, но его хватает только на скучающий вздох.       Фарфоровые пальцы шевелятся под пледом, что есть силы сжимаются, неосознанно хватаясь за ткань. Ресницы дрожат, тщетно пытаясь распахнуться.       Керриган глубоко вздыхает и пытается зашевелиться, но все, что выходит — оставаться прижатой к теплому плечу, предположительно теплому, ибо все тело ломает от перепадов температур, кости ощущаются словно голыми, отошедшими от мышц, суставы выворачивает наизнанку. И если бы выход из криостазиса прошел менее удачно, она бы слышала, как скрипят несчастные косточки, потираясь друг о друга, безуспешно стараясь двинуться.       Слезы ползут по щекам из приоткрытых век, горячие, обжигающие кожу и оставляющие после себя краснеющие дорожки.       — Тише. Все хорошо.       Сильными руками Би Хан подхватывает ее и теснее прижимает к себе.       — Я не могу… — Керриган хрипит, кашляет, выдавливая слова из промерзшей насквозь глотки, и не теряет возможности пошевелиться сквозь невыносимые мучения.

Я допирую в грязную кровь твои чёрные слезы

Целый мир — это галлюцинация и мы никак не вывозим

      Как бы он хотел облегчить ее ношу, зная, что доставил ей тяжести столько, сколько обычный человек не вынесет, но все, что ему остается — терпеть разъедающую боль вместе с ней.       — Все пройдет, надо только подождать.       Он держит крепче — не знает, чего ожидать. Она слаба и чувствует себя сардиной, выуженной из морозильника и превратившейся в размякший, оттаявший труп под весом своих сородичей. Целой осталась только твердая голова и выпученные глаза без век. Правда, выглядит Керриган не как рыба, вполне себе как человек — с нездорово бледной кожей, виднеющимися под ней фиолетово-зелеными сетями вен, особо проступившими морщинками на лице и почти черными мешками под глазами. Точно труп, но с одним отличием — лежала не под землей.       Криоманту начинает казаться, что выглядеть Керриган стала на десяток лет старше.       Она продолжает хныкать, смыкая челюсть настолько сильно, что вот-вот во рту захрустят раскрошившиеся зубы. Плед неприятно колется, и возвращающей чувствительность кожей она ощущает сотни прижатых к ней игл, готовых вонзиться в любую секунду. Отвлекают и утешают только ласково гладящие ее ладони.       Время замедляет ход. Минуты наблюдения за безотрадными муками растягиваются на часы.       С разрывающимся от горести сердцем Би Хан касается впалой щеки, проводит большим пальцем по линии острой скулы, проминая кожу и делая остроту заметнее. Керриган перестает трястись. Тонкие, потрескавшиеся губы розовеют, а щеки и кончики ушей наполняются румянцем. Он склоняется над ней, как над только что проснувшимся от кошмара чадом, до выпирающих позвонков на задней части шеи, напряженных мышц, тихой болью умоляющих облегчить нагрузку.       Красно-бурого оттенка глаза с лопнувшими капиллярами и расширенными зрачками неотрывно смотрят на него, изучая. С момента последней их встречи прошло так много времени, или в ее голове перемешалось все до состояния запутавшейся пленочной ленты?.. Все кажется каким-то другим, неузнаваемым, и одновременно давно знакомым и родным. Керриган чует зависшую в спертом воздухе подвальную сырость, которой пропиталась почти полностью, чувствует свежесть чистой одежды, к которой прислоняется головой, и естественный запах грандмастера. Она уже и забыла, каково это — быть «живой».       Голова кружится, конечности теряют чувствительность. Хватка сильных рук расслабляется, и Би Хан медленно укладывает голову Керри на свои колени, расправляя волосы, чтобы не кололи поврежденную кожу. Он знает вопрос, несколько вопросов, невысказанных ею и оставленных покоиться внутри. Знает ее слишком хорошо, чтобы читать между строк, и слишком плохо, чтобы видеть основной текст, написанный дрожащей рукой разбавленными с водой чернилами, толстым, затупившимся наконечником пера.       Она дышит, сама не зная, как, и продолжает смотреть — то на него, то неторопливо по сторонам, проверяя, насколько подводит память.       — Так лучше?       Первым разрушает затянувшуюся тишину криомант, склоняя голову на бок.       — Зачем? — тихо, хрипло тянут ему в ответ. Он готовился к этому вопросу каждый раз, когда думал, представлял момент, в который придется выпустить неконтролируемого зверя в пушистой скотской шкурке, и сколько бы ни готовился, не мог сказать ни единого слова по делу.       — Ты нужна мне.       Второй раз один и тот же вопрос она не задаст. Сможет, соберется с силами, переберет в голове десятки, сотни вариантов ответа, но не захочет. Хочет, чтобы догадался Би Хан сам, вывернулся наизнанку, переломал все принципы, ведь наблюдать за тем, как он истязает себя своими же руками так сладко, что она упивается безмерно, набивает полное брюхо и в попытке переместиться влачит его по земле.

Моя бабочка, пьющая кровь

И нас глупо так в сеть паутины запутало

      Она жадно провожает глазами каждый отведенный в сторону нерешительный взгляд, всматривается едко, когда его возвращают обратно, как прежде, сломленным и потерянным. Бешеный голод по человеческим эмоциям она чувствует все меньше, чувствует, как наполняется ранее иссушенная до дна и покрывшаяся слоем пыли чаша, отведенная исключительно для них. Никогда бы Керриган не подумала, что кормить прямо с рук ее будет никто иной, как вечно суровый и надменный грандмастер Лин Куэй. И ей ли не знать, какая горькая на вкус суровость и насколько не сытная надменность — далеко не уедешь.       Передние темные пряди падают ему на лицо, обычно собранные волосы распущены, разделены на две части и покоятся на плечах. Ей видится забавным то, что от постоянного нахождения в пучке они сохранили форму, пошли волнами посередине, а кончики торчат в разные стороны. Но не улыбнулась.       Би Хан поджал губы, заметив, что тянет слишком долго.       Он просто не знает, с чего начать.       — Кроме нас, здесь больше… никого нет. — он имеет в виду семейное поместье, оставленное отцом, рассчитанное на проживание всех оставшихся членов семьи, а с ними и их будущих семей. Скорость и качество мысли она, к удивлению, не утратила, хотя была готова к принятию такой участи. — И я очень боюсь, что никогда и не будет.       Его дыхание заметно замедляется, а мышцы напрягаются. Незабываемое ощущение отчаяния, оставляющего на языке карамельное послевкусие.       Керриган мотает головой и хмурит брови. Прежняя живость постепенно возвращается.       — Как же Куай? — говорить тяжело, горло разрывает, обжигает нестерпимой болью, точно кто-то прошелся когтями по стенкам. Она по-прежнему сипит, выжимает из себя слова, как может. Молчание — неописуемая роскошь, въевшаяся в подкорку и ставшая настолько дешевой, что она предпочтет ею не довольствоваться вовсе.       — Сбежал. — выдержав паузу, выдыхает Би Хан, и сбивает встречный вопрос на стадии, когда Керри только набирает воздуха: — Вместе с Томасом.       Керриган задерживает дыхание и затем медленно выдыхает, уложив дрожащую ладонь поверх руки на своей щеке. Это не то, что она помнит. Пытается ухватить за хвост момент, предпосылку ухода из клана, приводящего к его распаду, но получается только испытывать сдавленность ребер и неприятную резь на сердце — на удочку попадаются совсем не те рыбы, совсем иные картинки из головы. Она думала, что похоронила их вместе с теми, кто участвовал в них, но постаралась недостаточно — один прямо перед ней, греет собой и смотрит так ласково. Пальцы невольно сжимаются, давя на ладонь грандмастера.       Он в свою очередь тихо молится — только бы не вспоминала главного, переломного, способного завершить существование Лин Куэй преждевременно, здесь и сейчас, отправить в специально отведенный адский котел его наследника. Этого он боялся не переставая на протяжении стольких лет, проверял сотворенную криогенную камеру под поместьем первое время, при повышенной тревоге сильнее понижал температуру. Останавливался, когда заходить в нее становилось невыносимо холодно самому. Когда осознание того, что он слишком много уделяет сил и времени паранойе, спустя полгода пришло, он перестал. Если за столько времени Керриган не выбралась из ледяной ловушки, имея столько возможностей в силу способности, то не выберется больше никогда.       Паника распространяется по телу с течением крови, и Керри не находит себе места.       — Получается, что…       — Лю Кан перезапустил временную линию. — прерывает ее криомант, вынуждая экономить силы для восстановления. — Ты скоро все поймешь сама, а сейчас нужно заняться другим делом.       Ее наполненные интересом и мольбой глаза, смотрящие прямо в замороженную душу, заставляющие лед вокруг нее трескаться, вместе с положением Керриган сыграли против него нехорошую шутку. Как же он все-таки ненавидит вынужденно поддаваться чужому влиянию во избежание плохих последствий. Вздохнув, он набирается терпимости.       — Хочешь спросить, что именно изменилось? — удивительно ровным для себя голосом начинает он, осторожно касаясь подушечками пальцев пушистых подсохших волос. — Не сомневаюсь, что ты сложила в голове цепочку событий. Это уже половина.       — Харпер. — тихо тянет Керри, уже не хрипя. — Она жива?       Сердце замирает в ожидании ответа, чтобы его частое и громкое биение не мешало услышать истину. Би Хан почти не меняется в лице, но она видит, как расслабляются напряженные веки.       — Боюсь, что нет.       — Лонгвей?..       Он молчит в мучительных раздумьях, непосильном выборе между разрушающей правдой и сомнительной, но утешающей ложью. Второе могло утихомирить беспокойное сердце, наполненное тоской, хотя бы ненадолго подарить уверенности в отсутствии тотального одиночества, но в противовес умножить желание встретиться с якобы выжившим человеком. Первое же безвозвратно ранит, глубоко и резко, в отличие от второго варианта, от которого режет внутри наживую по миллиметру в день.       По отрицательному жесту головы она понимает, что разорваться ее сердцу суждено как минимум дважды.       Керриган сжимает челюсти. В отсутствии всяких эмоций слезы катятся к вискам, заканчивая путь крупными каплями на ткани штанов. Взгляд цепляется за густую темноту в конце комнаты, уходящую в длинный дверной проем.       — А я?.. — разбито спрашивает Керриган подрагивающим голосом, тихо, едва разборчиво. — Я тоже должна была умереть или мне есть здесь место? На лице Би Хана появляется печальная невольная улыбка, с которой он снова оглаживает большим пальцем гладкую щеку. Не всегда он мог себе признаться в том, что искренне опечален чужой судьбой до редких проявлений сопереживания. Удивительно, что оно вообще было, поскольку он также помнит, почему ее клан стерли с лица земли и чьи руки испачканы кровью ее воинов.       — Конечно. — взгляд ее, приобретя проблески надежды, сразу поднимается, наблюдая эту порочную, кажущейся издевательской улыбку, обжигающую изнутри. — Для меня ты по-прежнему одна из лучших воинов, Катэна. И раз мой брат поступил так гнусно по отношению к нашему клану, а одному справиться с ним нелегко, я вижу на его месте только тебя.       Керриган застывает, вглядываясь в мягкое, непринужденное выражение лица напротив, пытаясь высмотреть напряженную мышцу, которая могла бы обнажить хорошо продуманную уловку. Криомант потерял все и пустился во все тяжкие — привел до конца не выявленного врага после заточения прямо в тыл, решил за его счет вернуть себе репутацию, завалив обещаниями, из которых осуществится только одно — не оглашенное убийство по минованию надобности. Это неумело, или, в случае Би Хана, наспех поставленный капкан, ужасно спрятанный и выставленный в неподходящем месте, а Керриган стоит в шаге от него, выбирая между тем, чтобы ступить в него, избавляя себя от мук новой временной линии, и тем, чтобы повернуть назад.       Все это — меры предостережения, на которые, к сожалению или к счастью, она не находит никаких причин. Грандмастер на этот раз не врет.       Катэна приподнимается. Суставы все еще чувствуются как не свои, переломанные и истертые целой многолетней жизнью и, несмотря на боль, снова перемещается на колени криоманта уже сама, поджав затекшие ноги. Прохладным носом утыкается в его шею, пряча лицо.       Не было ни единого сомнения, что ее встретят с той же теплотой, что и прежде. Би Хан вытягивает руку за ее спиной, придерживая, а второй обхватывает сложенные ноги. Приходится выпрямиться и откинуться на спинку дивана, предоставляя удобство обоим. Он считает воцарившееся молчание за согласие, пусть и не выдвигает никаких предложений и просьб, и не слышит ни одного слова против. Вряд ли у кого-то из них есть лучший выбор.       Слезы безостановочно стекают на его шею, огибают ключицы, собираются в ямочку между ними и впитываются в одежду. Он утешительно гладит оголенную спину с выступающими ребрами — плед наполовину сполз, хоть Катэна и сжимает его в районе груди.       Она закрывает глаза, пуская разъедающие чувства внутри на самотек.