Cherchez la femme

      — Он считает это несправедливым, и я с ним согласен.       Би Хан хмурит брови, дышит так глубоко и размеренно, что почти удается приглушить растущий в груди комок ярости, который, как запутавшаяся свора змей, сворачивается, сжимается, и слышно только хруст хрупких позвонков. Вот кому хорошо — беззаботным людишкам на улице, за которыми он наблюдает, и не может понять, раздражает его больше их свобода или чего-то требующий Куай.       Он требовательно смотрит на темную макушку с растрепанным к концу дня пучком, и не отводит взгляда. Не отведет, пока не получит то, с чем можно уйти.       — С каких пор ты согласен с этим грязным волчонком, а не со мной?       — Как ты себе это представляешь? — возражает Куай. — Томас, часть нашей семьи, на протяжении долгих лет остается не принятым тобой. Но стоит попасться тебе на глаза одной несчастной девушке, как она сразу становится тебе дороже брата.       Вот она — точка кипения. Он знал, что прямотой повысит градус настолько, что встретится с горящими от злости глазами напротив. Знал, что заденет за живое, и как резануть так, чтобы остановиться аккурат у артерии, не пустив кровь хлестать фонтаном.       Криомант ничего не может сделать — ни возмутиться, ни приказать уйти. Лишь немо ожидать ответа, мучительно считать секунды, которые не проходят, а ползут, как шавки с перебитыми после бойни позвоночниками.       — В ней тоже нет ни капли крови Лин Куэй. Ни одного нравоучения нашего отца, в отличие от Томаса. Ты хоть представляешь, сколько он думает об этом, и не находит ответа ни на один вопрос?       Куай поднимается, выпрямляясь. Суставы все еще гудят после усиленной тренировки. Пояснять и показывать каждому воину каждое движение — то еще испытание, для которого одной хорошей физической формы не хватит, и вызвавшегося помочь Смоука — тоже. Пятнадцать на двоих — нечестно.       Ничего не поделать, он предпочитает разговаривать на щекочущие нервишки темы, сравнявшись с братом, почти разъяренным, почти на грани, почти показывающим своим испепеляющим взглядом, что готов превратить Куая в горку колотого окровавленного льда с навсегда застывшими внутри органами и костями.       — И вы оба ни разу не думали взглянуть на это с другой стороны? Маленького паршивца Томаса всунули между тобой и мной без нашего согласия, заставляли уживаться и относиться как к своему. Вынуждали мириться с его слабостью, немощностью, и более того — справляться с ней своими силами. Почему наш отец не брал на себя полную ответственность за воспитание подкидыша, а только скидывал ее на нас? — криомант пропускает нервный смешок, не в состоянии контролировать то, что неистово обжигает внутри. — Да он только прикрывался занятостью и взявшейся из ниоткуда болезнью! Он сожалел, что позволил эмоциям собой руководить. Сочувствие заставило его принять в ряды жалкого наследника, а потом пожрало.       — А Керриган?       — Если не заметил, ее я принял сам, в свой клан, и не взваливаю ответственность на других.       — Я устал ему врать, Би Хан. — честно признает Куай на выдохе, так тихо, так искренне, для убедительности ступив вперед, чувствуя бушующее напряжение. Если бы энергетические поля вокруг людей существовали, именно так ощущалось бы поле его брата, за грани которого лучше не переступать себе во благо, и желательно не приближаться.       — Так скажи правду.       А вот криомант не отступает ни на шаг и тон не смягчает, продолжает строить из себя единственного правого и неспособного принять чужую позицию, особенно если это позиция Смоука.       — Она сломит его.       Показывать израненное, истощенное сердце брата — ужасно. Показывать, в какое место можно ударить и точно убить — отвратительно. И вряд ли у него есть возможность выбрать правильный ответ в этой безумной русской рулетке, в которой холостых нет — барабан полностью забит боевыми.       Куай Лян больше не находит никаких методов воздействия на Би Хана, не знает, как переубедить его быть хотя бы чуточку мягче, проще, и все больше склонен считать, что все за зря. Не знает, что им движет, когда показывается на пороге, который совсем недавно переступил Би Хан, и второй уже знает, к чему готовиться и какого разговора ожидать.       Единственное, чему удивляется и за что Скорпион бесконечно ему благодарен — его не выставляют за дверь прежде, чем разговор начнется, и не гонят к чертям собачьим держаться подальше еще до возвращения домой.       — Значит, не жилец.       Пиромант смотрит по-прежнему пристально, чувствует, как сердце наполняется сожалением и тяжелеет, норовит под нестерпимым грузом надорваться и замереть. Би Хан разворачивается, отходит, склоняется над перилами, на которые опирается локтями, и верит, что прохладный ночной ветер унесет каждый его раздраженный выдох. Его разъедающего гнева достаточно, чтобы прогреметь грозами и пройтись ураганами по всему городу на протяжении нескольких часов.       Куай и не подозревает, насколько они похожи — чувствуют одинаково, одинаково воспламеняются изнутри и медленно тлеют, трещат, как сухие дрова, обжигаются собственным пламенем. Только младший закрывается, немо горит кровавым маленьким пламенем, а старший разгорается пожаром, вспыхивает от одной лишь искры и поджигает все и всех на своем пути.       Прохлада обволакивает кожу мурашками, ледяными ладонями гладит замерзшие щеки. Думать не хочется, но как-то само собой получается. Мысли пролетают мимо, и никакая из них не задерживается в сознании, словно перебравший вчерашней ночью почтальон старательно пихает множество писем в закрытый почтовый ящик, не додумавшись на трещащую голову его открыть. Все измятые свертки падают в ноги.       Обернувшись, Би Хан видит только сгущающуюся темноту, составляющую ему компанию уже неизвестно сколько времени.

__________________

      Одиночество, невероятно необходимое в одни моменты и невыносимое в другие, с которыми Би Хан сталкивается намного чаще, чем хотелось бы, никак не утешает.       — Сегодня на ужине был только Куай.       Она поймала его, точно лисица. Та еще плутовка, что идет по следу запутывающихся шагов и спотыкающихся лап, преследует по манящему запаху отчаяния, который не может упустить. Она способна погнаться, нет, неспешно последовать за двумя, тремя зайцами, и принесет за уши каждого, правда, с разгрызенным горлом.       Криомант — очередная ее жертва. Он возрождается каждый раз, восстает из пепла, как феникс, чтобы дать возможность истерзать себя заново и напитаться кровью, отравленной печалью. Он замирает, поднимает голову, прислушивается. В какой раз его вот так окликают со спины, неуважительно и бесцеремонно?..       Керриган лезет руками под его руки, сцепляет ладони в замок и прижимается щекой меж лопаток.       — Вы снова рассорились?       — Ты же знаешь. — хрипло отвечает Би Хан, забирая ее сомкнутые ладони в свои.       — Нет. Поведай мне, что на этот раз.       Она действительно знает ответ, знает позицию криоманта в этой ситуации, во всех, и каждый раз не может справиться с любопытством — а вдруг суровый и холодный старший братец сего семейства изменится хоть чуточку и поведет себя немного иначе.       — Томас сравнивает себя с тобой и считает, что к нему я должен относиться не хуже, чем к тебе.       Би Хан обречено выдыхает. В груди тяжелеет от ощущения, что он вырывает из себя нечто сокровенное, то, что никогда и никому не желает показывать, но не может сопротивляться — режет по живому, кромсает и послушно преподносит куски. Пытаясь отвлечься, он гладит подушечками пальцев каждую фалангу, складку, выступающую косточку и каждый изгиб женских рук.       — В чем-то он прав.       — В чем?       — Я не скажу того, чего ты не знаешь. — предупреждает Керри и решается-таки пересказать в очередной раз то, чего Би Хан слышать лишний, да ни в какой раз вообще раз не хочет. — Он твоя семья. Разве не она должна быть на первом месте?       — По венам моей семьи течет кровь нашего клана, и Томас в нее никак не вписывается. Он бесчестный и не достоин находиться близ нас.       — Хочешь сказать, в семейство благородных доберманов попал неспособный ни на что той-терьер, которого хотят загрызть при первой же возможности, но не могут, потому что так приказал ушедший на покой вожак?       Она понимает, что шутка не оправдает себя и грандмастер даже не улыбнется, и оказывается права — он стоит перед ней как истукан, смотрит так непонятно, словно она загадала решить ломающую мозг задачку, и прежде чем начал думать, та уже поломала ему все, что можно.       Пора переставать шутить с каменным лицом и монотонным голосом, может, тогда проблем с юмором станет меньше. Или пора перестать шутить с Би Ханом, если дело касается того, кого он всем сердцем ненавидит.       — А вдруг он намного больше, чем ты думаешь?       Прошлый разговор прервался уходом Куая, которого Би Хан не выгонял, хотя мог. Сейчас он понимает, что не сработает ни одно, ни второе. Не отвертеться, и он морально готовится разложить себя по полочкам, обнажить душу, добровольно положить ее в когтистые ладони и смотреть, как драгоценный ресурс крутят и вертят из стороны в сторону.       — О чем это ты?       — Ты не позволяешь ему себя проявить, сдерживаешь, подавляешь, и не столько первое, сколько второе.       Внимательно, не отрываясь, криомант следит за движением губ, глаз, замечает, что вместо заполняющей до краев злости опустошается, истончается, словно из него выпивают все соки.       — Ты же не боишься, что однажды из-за непринятия он отомстит тебе, став намного сильнее, чем ты предполагал?       — Это угроза?       Керриган склоняет голову вбок и смотрит исподлобья, так, что ему становится виновато.       — Он нуждается в тебе. — продолжает она, делая вид, что ничего не слышала. — Томас потерял слишком много. Не так давно он потерял отца, давшего ему вторую жизнь, крышу над головой и корку хлеба. Один Куай не заменит ему и половины всех, с кем он успел так рано распрощаться. Разве ты не нуждался бы в помощи, оставшись совершенно один?       — Нет. — резко отзывается грандмастер, отрываясь от разглядывания лица собеседницы и переключаясь на солнечные блики на стенах, отражающиеся от блестящего оружия.       — Потому что ты не один. Тебе по-прежнему Куай Лян греет бок и прикрывает спину. Как думаешь, кого он закроет грудью, когда будет выбор между тобой и Томасом?       Керриган ускользает из его объятий, которые ее почти и не держали, а он задумывается над загадкой сложнее, чем математическая или логическая. Он знает ответ, сразу прикинул в голове наиболее вероятный вариант из всех, но чем больше он представляет драматичную картинку, тем больше закрадывается сомнений и неопределенности. Необходимость контролировать все и всех рассеивается, делая его уязвимым перед потенциальной опасностью, делая его разъяренным и обезумевшим.       — А кого бы прикрыл Томас?       Катэна не унимается, медленно вышагивает мимо прикрепленного к стенам оружия, смотрит, как отполированная до блеска сталь топоров искажает ее лицо до самых причудливых форм, и кое-где попадается Би Хан, то слишком маленький и коротконогий, то высокий и неестественно худой. Он наблюдает за ней, не видит растягивающейся улыбки и попыток сдержать смех, что ей только на руку.       Протянув ладонь, она проводит подушечками пальцев по лезвию так невесомо, что не ранится. Совсем не больно касаться лезвия, что тебя убьет, больнее глазам, ослепленным чужим оружием — тогда поражения не избежать.       — А ты?

_______________

      Каково быть козлом отпущения, он знает. Как оставаться неуловимой тенью, стоя перед глазами смотрителей — тоже. Дело не в его годами отточенных навыках, это нельзя приобрести, взрастить в себе или довести до абсолюта — таким надо быть с самого начала. Серой мышью и незаметной тенью. Второе ему нравится, к первому давно привык. Несомненно, могло быть лучше, но распоряжаться своей судьбой он не способен. Это она ведет его, как матушка за руку, и Смоук доверяет ей, бредет на уставших ногах и в пекло, и на дно.       Ветер играет с короткими волосами. На палящем утреннем солнце они выглядят дымчато-серыми, но стоит ему спрятаться, и они снова возвращаются к своему мышиному цвету. Как же ему неимоверно «повезло» оправдывать положение в обществе внешностью, и как бы грустно не звучало — в собственной семье.       Хочется обратиться из маленького грызуна пушистым снежным барсом, скакать по горным склонам, валяться в сугробах и оставлять за собой кровавые дорожки, вырисовывая непонятные никому символы, словно сама смерть рисует красными красками по заснеженному холсту.       Верхний мир ему оттого и нравится — необъятные просторы, неизведанные, почти дикие, а воздух тут насыщающий — не надышаться. Томас опирается локтями о величественные каменные перила, склоняясь вниз, глядя на неописуемый вид просыпающейся горной местности. Не сказать, что он видит их впервые, просто настолько завораживает, что не оторваться.       Кто-то вот так довольствуется путешествием, как Смоук, а кто-то второпях бегает из одного угла здания в другой, как Би Хан, возмущается громко, и первый находит щебетание птиц приятным дополнением к тому, что слышит за спиной.       Точнее, находил, до того момента, пока птицы не становятся единственным дополнением к тишине, и решивший взять передышку суетливый грандмастер не оказывается рядом.       — Завтра мы снова отправимся к источникам. — начинает Би Хан, не выдержав молчания и не желая признавать, что его причиной является его же присутствие. — Тебе тоже стоит начать собираться.       Хлопанье маленьких крыльев в неустанной птичьей игре в догонялки — точно музыка для ушей, а трели… Ох, их неразборчивое чириканье, выливающееся в мелодию, несравненно. Врбада игнорирует чужие слова так долго, как может, но незваный собеседник не собирается уходить, сколько бы мучительных минут не унесли на маховых перьях неустанные пташки.       — Тебя не учили не игнорировать старших?       Би Хану хочется ударить себя в лицо настолько сильно, чтобы повылетали зубы, язык накрыло железным привкусом крови, и след остался багрово-лиловый, болючий, напоминающий, с какой уверенностью он шагнул прямо на грабли, которые сам же поставил как отметку неправильного пути. Осталось только табличку с красной, бросающейся в глаза надписью «опасно» и восклицательными знаками поставить, чтобы с таким же успехом проигнорировать.       — Почему это так важно? Эти поиски. — почти не замечая выплеснутого возмущения начинает младший, потирая запястья скрещенных рук.       — Кое-кто… совершил слишком много ошибок. И нам необходимо их исправить.       — Необходимо для чего? И почему нам, а не виноватому?       Слишком много вопросов. Глупых и, грандмастеру хочется верить, риторических, потому что отвечать ему ой как не хочется. Если вымолвит хотя бы слово — взорвется, как накалившаяся лампочка, а у Томаса, набравшегося непоколебимого терпения или нерушимого безразличия, всегда быстро найдется ответ, способный умножить злость раза в три.       Они оба знают это, и предотвратить словесную перепалку готов только один, самый старший, готовый уйти, хлопнув дверью. Младший к этому только и стремится, лишь бы оставили в покое. Не ему привыкать к постоянным крикам, которые быстро заканчиваются, если он перестанет реагировать и отвечать.       Находиться в компании великого грандмастера неспокойно, боязно и нисколечко не почетно. Стоять рядом с ним, разговаривать, переживать ночь под одной крышей — такое непозволительное никому роскошество, потерявшее цену для Смоука. Один из плюсов свирепого характера Би Хана можно вынести — недовольство открывает глаза, больно и нещадно, показывая, что судьба не благосклонна, а черна и жестока.       Лин Куэй его не принял, вышвырнул еще в самом начале, и Томас, словно приблудившаяся собачонка, ютится на пороге, сворачивается клубком, пряча холодный нос от пронизывающего ветра, ведь идти больше некуда, не к кому. Он все прижимает продрогшие лапы к брюху, ждет ласковых теплых рук, утешительно касающихся макушки.       — Твои родители… — голосом куда мягче обычного криомант переводит тему, пряча бегающий из стороны в сторону неспокойный взгляд. — Мне жаль.       Неуклюжесть момента до жути тягучая, отвратительно переполняющая каждую клеточку тела, и Би Хан начинает считать себя еще более неспособным на вещи трепетные, искренние, ведь это не командовать и требовать безотлагательного послушания. Это другое, нечто непредсказуемое, не поддающееся его контролю. При отсутствии уверенности и полной осведомленности о ближайших событиях ему становится тяжелее дышать от охватывающей злости. Злости, вызванной страхом беспомощности перед обстоятельствами.       — Это было очень давно. — Томас не замечает, как говорит на автомате, не в состоянии побороть привычку отвечать всем надоедливым одинаково. — Уже куда реже я вспоминаю о них, о трагедии. Храню только те воспоминания, где все еще живы.       Он смотрит на карие опущенные глаза, расслабленные брови, танцующие на ветру выбившиеся передние пряди, и не может понять, что стряслось. Криомант не пьян, не под действием опиатов или других веществ, или просто этого не замечает.       — Я опоздал, да?       Смоук позволяет себе неловко улыбнуться, сдерживая смех, и для собственного успокоения отворачивается в противоположную от собеседника сторону, иначе возмущения не избежать. А Сабзиро и не возмущается, стыдливо лыбится в ответ, осознавая, что не заводил разговоров на эту тему последние пару десятков лет, если не больше.       — Если хочешь что-то сказать — говори.       И если бы существовал Бог в далеком небесном царстве, он бы точно гарантировал Томасу попадание в рай вне очереди за непоколебимую мягкость к тому, кому проявление сожаления чуждо. И старшие Боги простили бы ему измазанные по локоть, нет, по самые плечи руки в крови.       — Хочешь занять место ведущего в следующем путешествии?       Би Хан не верит тому, что говорит, не осознает, что все это время способен был сказать такие непримечательные, простые слова, которые ничего ему не стоили, но обладали огромной ценностью для их слушателя.       Глядя на опущенное, не изменившееся ни на толику лицо, он не видит ответной реакции.       — Ты шутишь надо мной?       — Нет. — убедительно отвечает криомант тем же спокойным тоном. — Я слишком устал.       — Почему этим не может заняться Куай Лян? Он гораздо опытнее. Я буду ничтожен в исполнении таких серьезных обязанностей.       Ну кто тебе такое сказал?       Ах, да.       — Куай не разговаривает со мной уже несколько дней.       — И ты решил поставить меня на ведущую роль только потому, что не хочешь унижаться перед Куаем? Ради чего? Чтобы посмеяться над моим провалом? Поучить, как надо, и выкинуть?       — С чего ты это вообще взял?       Смоук складывает руки на груди в оборонительной позиции, сгорая от любопытства — какого ответа от него ждут?       — Не пойми меня неправильно, — выдыхает криомант и подходит ближе, осторожно, словно в любой момент этот дикий волчонок убежит прочь, — но ты достаточно был позади, набирался опыта, учился, и я думаю, что ты готов порой исполнять как обязанности Куая, так и мои.       Томас хмурится, мотает головой и не может поверить, не хочет. Эти слова никак не сходятся с теми, которые слышал на протяжении почти всей жизни, к которым прислушивается больше. Колкости, унижения, убеждения в собственной немощности звучали увереннее, громче, чаще, заставляли уверенность уменьшаться до размера крохотной мышки, которой бросили кусочек долгожданного сыра прямо под нос и ожидают, что, съев его, она превратится в зверя.       Но мышка, привыкшая к объедкам, молча смотрит на дорогое угощение и воротит нос.       — Это плохая шутка.       — Да кто тебе сказал, что я шучу? Постой! — криомант тянет Смоука за локоть, стоит тому развернуться, чтобы уйти. — Ну, хочешь, я останусь здесь? Отправляйся с Куаем, а я присоединюсь на обратном пути. Хочешь, иди один, а мы останемся.       — Что заставило тебя настолько отчаяться?       Би Хан пожимает плечами, ослабив хватку.       — Наверное, неоправданное недоверие, сомнения, уверенность, что ты не сильнее полумертвого солдата.       — И куда же все это делось?       Не таким криомант помнит брата во время споров. Их двоих либо прерывал Куай, либо Смоук немо принимал все ранящие его ослабленное сердце колкости, не справляясь с обороной. Каждый раз грандмастер безоговорочно уходил победителем, а сейчас чувствует, как ноги будто приросли к земле, как он слаб и безоружен, как врезается в тело чужой острый взгляд и проворачивается лезвие в груди, делая из сердца фарш.       Томас вздыхает, передумав уходить, и виновато опускает голову.       — Можешь пообещать мне кое-что?       — Все, что угодно. — оживляется Би Хан, поднимает глаза и, заметив, как тяжело собеседнику даются откровенности, кладет ладонь на плечо.       — Ты будешь направлять меня, что бы ни случилось и как бы я себя ни вел.       — Я всегда буду рядом.       И это все, чего так не хватало. Все, что ранит сильнее, прямо между ребер, оставляя рану куда страшнее. Смоук льнет к плечу, обнимает крепко, вводя криоманта в полнейший ступор, из которого выйти ему удается не скоро.