Исход 1.3. Талая вода

Выйди из стен и обещай мне

Биться за свет отчаянно

За падших людей, утративших пламя

Сражайся за всех, родная

      Все тот же небрежно расстеленный плед покоится на мягкой поверхности софы, все тот же звук стукающихся друг о друга дощечек, которые грандмастер подкидывает в камин. Так не хочется на все это смотреть, невольно ворошить себе память и собственноручно наносить удары в сердце. Керриган предпочитает смотреть лишь на множественные попытки поджечь деревянные брусья, и не может сдержать улыбки — криомант не в силах совладать с огнем.       — Я наконец вышел на след. — Би Хан нервно усмехается себе под нос. В карих глазах пляшут зародившиеся огоньки, то ли от разгоревшегося камина, то ли долгожданного предвкушения победы. И только он сам знает, что верный лишь один вариант, последний. Он не был бы собой, если бы не стремился к цели любой ценой. Лучше доведет себя до изнеможения, потеряет больше половины бойцов, растопчет доверие и здравый рассудок, чем позволит себе сдаться, не пройдя и половины пути.       Отвратительный вкус мнимой победы, считает Керриган, и морщится, глядя на самодовольное лицо грандмастера, освещенное теплым светом огня. Она предпочитает горьковатое разочарование с послевкусием приторной боли, нежели давиться плодами раздутого самомнения.       — Вряд ли я бы справился без тебя. Твоя интуиция еще никогда не подводила.       Он улыбается, поднимается с колен и скидывает броню на софу, отчего плед некрасиво мнется.       Вот бы швырнуть все в топку.       Присутствие Керриган рядом он чувствует, знает, что она здесь. Больше негде — перед тем, как пройти сюда, он проверил все помещения, в которых мог бы ее найти, и они оказались пусты.       Пряди падают на лицо, раздражают, вынуждая сменить довольное выражение на возмущенное. Криомант слизывает стекающий крупными каплями по кисти апельсиновый сок, сочащийся из цитруса, который он нарезает мелкими дольками и выкладывает на тарелку. Чистой рукой стягивает туго затянутую резинку на волосах и кидает рядом с походной одеждой. Только сделав это, осознает, что махинации с волосами были проделаны Керриган еще ранним утром. Теперь ему даже жаль, что вот так небрежно все разрушил.       — Можно считать, теперь они у нас на крючке. К югу отсюда, в лесу, мы обнаружили потухший костер, многочисленные знакомые следы обуви и примятую траву. Они не дошли до деревни, а она совсем рядом.       Он усмехается, протирает ладони, прежде чем взять другие фрукты уже чистыми руками.       — Есть два варианта. Первый и самый вероятный — они отправились туда, но просто не захотели тревожить людей посреди ночи. Это очень похоже на Скорпиона. И второй… Они продолжали путь уже оттуда. Даже если так, уйти далеко не смогут.       Би Хан поднимает голову, всматривается в темноту и замечает следящие за ним красные глаза быстрее, чем темный силуэт.       — Завтра с утра мы отправимся в ту деревню и вытрясем из каждого жителя все, что они могут знать о двух сбежавших из Лин Куэй кретинов.       — А если не расскажут?       — Что значит не расскажут? — рычит криомант, отворачиваясь от собеседницы. — Им придется.       Его буквально разрывает изнутри от мысли, что нужно всего лишь переждать одну несчастную ночь перед тем, как две потерянные единицы вернутся в клан. Он вполне себе может прожить и без брата, как первого, так и второго, и без обоих вместе, и никак не поймет, отчего так рьяно пытается их вернуть. Времена сменятся, люди забудут, что мест для наследников Лин Куэй изначально было два, а не одно, как сейчас. Сотрутся традиции, умрут, как и все, кто о них когда-либо помнил, и Би Хан позаботился бы о том, чтобы никакие воспоминания о прошлом не передавались из поколения в поколение.       Старое должно умереть. И, наверное, руководствуясь только этим, криомант хочет покончить с ним собственными руками, а не пускать на самотек, как невольно отпустил Скорпиона.       Он заканчивает с фруктами, оценивает красиво разложенные кусочки, пока слизывает с пальцев сладкий нектар. Выходить в ближайшее время из гостиной он не намерен, даже вымыть руки, потому и выкручивается, как может.       — Сколько лет прошло с момента, как мы собирались вот так?.. — Би Хан мотает головой, зачесывает назад волосы, чтобы случайно не оставить их на столе, берет бутылку вина. Наряду с потрескивающими углями до слуха доносится неприятный хлопок вылетевшей пробки. Скажи, тебе ведь лучше знать. Когда-то мы делали так же?       Вечно можно слушать потрескивание дров в камине, как льется по бокалам хороший алкоголь и как невесомо Катэна ступает по полу в домашних тапочках грандмастера. Он слышит ее, на этот раз еще и четко видит, протягивает бокал, на четверть наполненный желтоватой жидкостью.       — Потом ты снова попросишь последовать за тобой?       Она хватается за тонкую прозрачную стеклянную ножку, вертит в руках, не поднимая глаз, хотя особенно чувствует на себе непонимающий взгляд.       — О чем ты говоришь? Мы останемся здесь до завтра.       Содержимое его бокала уже стекает по глотке, обжигает горечью и разливается невероятным теплом в желудке. Он считает это разогревом перед началом, и наливает себе второй.       — Ты говорил о прошлом разе. Тогда я пошла за тобой, и куда это нас привело?       — Я тебя не понимаю.       Керриган оглаживает подушечками пальцев стеклянный ободок и выглядит так подавленно, растерянно, испуганно, что криомант забывает обо всем — о начинающемся треморе, накатывающей панике, правде, утекающей сквозь его пальцы совсем не туда.       — Все в порядке?       Она только мотает головой, жалобно поднимает брови слегка домиком, позволяет чужим всегда теплым рукам забрать бокал и взять ее ладони, невесомые, холодные, бледные, точно смерть. Би Хан так близко, что Керриган чувствует перед собой его частое дыхание, от которого самой тяжело дышать. Он заправляет шелковистую белую прядь ей за ухо, нарочно ведет кончиками пальцев вниз по шее, так щекотно, до мурашек.       Она хочет сказать что-то еще, но, успев разомкнуть губы, делает один лишь глубокий вдох.       — Тебе приснился кошмар?       Продолжать прятать взгляд от его пристально смотрящих глаз бесполезно. Огоньки янтаря прожигают ее насквозь, дотла. Криомант тянется ближе и касается ее лба пересохшими губами, и ей так безумно хочется прильнуть к его плечу снова, прижаться, как в последний раз.       Ледяные мерзкие цепи обвивают рельефные мышцы конечностей, заставляя его замереть на месте и уставиться в полном непонимании в темноту.       — Это ведь сделал ты.       А голос такой спокойный, ровный, что ему не верится. Резко дергая руками, словно намереваясь ударить воздух, он старается освободиться от хватки, но цепи с каждым движением все больше сдавливают его, оттягивают от Керриган.       — Превратил всю мою жизнь в сплошной кошмар. — она фиксирует его на одном месте, опускает на колени и все никак не справится с прытким характером грандмастера.       Этот зверь не любит сидеть на цепи.       — Хочешь поиграть? — усмехается Би Хан в последней надежде, поднимая взгляд. Он-то считал, что разгневанные фразы о его бесчеловечности и безумии были взаправду, но видя перед собой Катэну и чувствуя ледяные цепи вокруг, понимает, что такой не он один.       — Ты уже проиграл. Подписал смертный приговор еще тогда, когда принял меня в Лин Куэй.       — Какой же способной ты была… — он все не сдается, не хочет принимать, что все закончится вот так, очередным для него позором. Все рушится прямо в руках, перед глазами, неотвратимо, и как бы он ни пытался хотя бы оттянуть момент провала, все бесполезно. Бессмысленно.       Он кашляет, задирает голову как можно выше, когда цепи на шее начинают впиваться в кожу.       — Я была лучше, чем ты можешь себе представить. — Керриган на мгновение позволяет себе расклеиться, полностью рассыпаться кучкой пепла, чтобы снова воспрянуть горящей птицей. — За мной следовали, мне доверяли сотни людей, перебитые до единого твоими руками.       Сердце ее всегда горячее: пылает то необузданной ненавистью, то несправедливостью, а голова холодная, беспощадная, категоричная до крайностей. И никогда эти две стихии не сходятся, шипят, скворчат при попытке соединиться. Выбора остается немного — либо огонь потухнет, либо растает многолетний лед.       Как ей забавно осознавать, наблюдать за этим феноменом вживую. Великий грандмастер, наследник клана и всему голова, никак не поставит вровень с собой брата, энтузиаста, миротворца, все огрызается и обдает холодом, мол, опомнись, никаких «мы» и никакого милосердия. Только мало старался, внутренний огонь глупого братца ему ничем не потушить.       — Мы еще можем все исправить. — выдавливает из себя криомант, боясь лишний раз двинуться. Один неверный жест — и он рискует себя задушить. Надежда пусть и присутствует в воспаленном сознании, но уверенность, что цепи больше не спадут с его тела, перекрывает все.       — Конечно, можем. — заливается она ехидным смехом, заглядывает ему в глаза издевательски, и все сжимает рукой его челюсть, тянет на себя, да так, что острые ногти больно впиваются в кожу. Он почти не чувствует их, поскольку предательски ноет охладевшая от цепей кожа, или не хочет вовсе чувствовать, видеть, слышать. — Ты молодцом умрешь, и никто, ни твой милый братец, ни сводный бедняга, не придут взять все в свои руки. Никто, кроме меня.       Она улыбается как-то недобро, не так, как в прошлые разы. Мягкие черты в ней искажаются, заостряются, становятся хищными. Сверкают глаза при огненном свете.       Перед ним именно та Катэна, которую он встретил еще на Священном хребте, когда увидел впервые. Лю Кан постарался на славу, преобразив ее совсем незначительно, но достаточно, чтобы не узнать, не вызвать подозрений и не вытащить воспоминаний из самого дальнего ящика.       Би Хан не сомневался в себе. Его план безукоризненно сработал в первый раз при инсценировке ее смерти, и во второй удалось без каких-либо нареканий сдерживать якобы мертвую Керриган в подземелье веками. Он сомневался в ней, что в итоге сыграло против него. Признаться честно, на словах так происходит всегда — каждый излишне в себе уверенный человечишка клянется свершить правосудие над жестоким грандмастером, но далеко не каждый готов сразиться с огромным, раздутым самомнением в битве за праведность.       Но она — готова. Стоит перед ним, контролирует без прямого воздействия силу цепей, и непременно сдавит ими так, что кости предательски захрустят, ломаясь.       Катэна сильная, сильнее, чем он себе представлял. Забрать у нее все — значит также лишиться всего, но самым изощренным и мерзким способом. Пытаясь избежать этой участи, он предложил себя как союзника, ошибочно посчитав, что обрел, наконец, понимание человека, принимающего его, считающегося с его предрассудками и мнением, желанием отбросить старые традиции, и благодаря общим усилиям они поднимутся на ноги. Сказать больше — он мечтал видеть ее верной правой рукой, но не учел, что такие ошибки исправить нельзя.       Керриган ведет под руку сама судьба. Она — живое оружие, лишенное всяких чувств и наделенное одной лишь только целью — исполнять волю свыше.       Когда-нибудь правосудие должно свершиться, и если не клинок сразит его прогнившее сердце, то металлические змейки затянутся на шее со смертоносной силой.       Перед глазами начинает темнеть, кончики пальцев стремительно немеют, как бы Би Хан ни пытался сжимать кулаки. Контролировать происходящее уже не под силу. Он опускает голову, прячет лицо за небрежно свисающими прядями волос. Чтобы потянуть время, хочется еще что-нибудь сказать, но столько мыслей пролетает в удушающей не хуже цепей тишине, что они путаются друг с другом в один непонятный ком.       — Посмотри на меня. — первой начинает Катэна, намного тише, чем в прошлый раз, делает шаг ближе, специально, чтобы криоманту было больнее поднимать голову.       Он не реагирует, продолжает смиренно показывать готовность принять вину за испачканные по локоть в крови руки — руки в крови ее людей.       — Посмотри на меня. Цепи тянут за волосы, больно запутывают их между звеньями, вызывая недовольный рык, вырвавшийся сам собой.       — Что ты чувствовал, когда я умирала у тебя под ногами? Почувствовал ли ты хотя бы что-нибудь?       Ты не захочешь знать правду.       — Стоила ли этого моя смерть?       Он все смотрит. Глаза слезятся, сознание рисует почти позабытые картинки — нетронутое гневом бледное лицо без шрама, улыбку вялую и ласковые руки, ложащиеся на его впалые щеки.       Ему нет оправдания. Он был свидетелем того, как ломается личность, мучается, не справляясь с потерей близких людей и годами выстраиваемого авторитета, был виновником этих страданий, упивался ими, своим превосходством, властью.       Все оборвалось, когда он обратился из короля в такую же пешку, переживая то же, что бесконечно и незаслуженно доставлял другим.       Натерпевшаяся от его рук пешка сейчас — королева. Вдыхая теплый воздух настолько глубоко, насколько может, он понимает, что за ее слезы готов расплатиться, раз уж не смог все исправить другим способом.       Керриган отходит в сторону, позволяя обессиленному бездыханному телу упасть вперед. От звона приземлившихся на пол цепей, мигом ослабевших, мурашки бегут по коже. На вопрос, почему она не развеет способность и не заставит цепи кануть в пустоту так же, как из ничего они появились, ответа не находит. Да и не хочется. В голове так разъедающее пусто. Пустые надежды на ликование грызут изнутри.       Все кончено. Тот, кто испортил ей жизнь, только что распрощался со своей. Это должно ослабить или в лучшем случае полностью убрать поглощающее чувство ненависти, но не произошло ничего, кроме прибавления к ней множащейся тоски. Паршивый коктейль из чувств, который она чувствовала, когда стояла на земле своего клана и не могла поднять головы, ужасаясь от увеличивающегося количества убитых.       Пересиливая мелкую дрожь в коленях, она делает шаг, затем другой, приземляется на софу, с которой все началось и, к счастью или сожалению, закончилось. Она не знает, еще не может определить, что чувствует, нескончаемо роется в себе. Что она точно чувствует — так это тяжесть в груди, беспокойство, словно залезли грязными руками ей прямо в грудную клетку, разорвав ногтями кожу, вытащили все, что могли оторвать, а рану оставили необработанной, не зашитой, исходящей кровью, и спустя время на месте украденного закопошились черви, выедая все остальное.       Алкоголь неприятно обжигает горло, заставляет поморщиться, и Керриган наливает еще почти до краев, не волнуясь о том, что промахнется или перельет, и нещадно заливает в себя снова.       Языки пламени скачут вокруг развалившихся углей, вытягиваются, пытаются достать до отверстия для заслонки и, не справляясь, умирают. Бесконечный цикл, который будет продолжаться, если подкидывать топлива вовремя, но Катэна уже не встанет. Теплый свет озаряет темноту, врезается в ее сгорбленное тело, образуя костлявую тень на стене.       Этого ты хотела?       На самом деле, ей не нравится пить, не нравится отвратительный вкус спирта на языке, а от одного только запаха сжимается желудок. Никогда ей не были примечательны эти карие глаза, полные высокомерия, что смотрели с какой-то необъяснимой нежностью, даже сожалением, которого она никогда не хотела видеть. Она несравненно рада, что они, наконец, закрылись и больше не откроются. Она никогда не заглянет в них снова, или просто делает вид, что ей противно все это, потому что так надо, потому что так должно быть.       В ее тщательно выстроенных до каждой мелочи планах не было пункта «сделать паузу и отметить свершение мести».       Керриган делает еще один большой глоток и почти давится. Бледная капля стекает с уголка губ вниз по шее. Она слышит стремительно приближающиеся шаги позади себя, у входа, и опускает голову настолько, что ноют позвонки, но тяжесть так невыносима… Все идет кругом, сердце распространяет алкоголь дальше, беспощаднее, до помутнения рассудка.       Ей кажется, что посторонние шаги лишь послышались. Она приготовилась дать отпор, если кто-то из Лин Куэй, зашедший по какой-то причине в личное поместье грандмастера, осмелится расправиться с посторонним человеком. Но шум прекратился, и сколько бы она ни вслушивалась, не возобновлялся.       Тело не слушается. Керриган и не думала, что так быстро пьянеет, и сваливает все на крепость напитка.       Словно причина только в нем.       На входе двое молодых бойцов, и судя по растерянному взгляду, бегающему с мертвого Би Хана к ней и обратно, им требуется объяснение, что произошло. Их бездействие вызывает только глухой смешок, переходящий в кашель. Все-таки криомант позаботился о том, чтобы обезопасить ее от любых угроз, поставив остальных в известность о ее местонахождении в поместье и приказав не беспокоить.       От осознания голова снова тяжелеет, а руки трясутся от холода.       — Это нужно убрать. — она хрипит, допивает третий бокал и оставляет на столе, смотрит на него, и кажется, что он вот-вот упадет, неестественно шатаясь, а ей так не хочется убирать осколки стекла.       Она и не будет, прикажет тому, кто выполняет всю грязную работу по дому сделать это за нее. Но что-то подсказывает, что и от специально нанятых людей она не дождется исполнения, раз не слышит за спиной ничего, кроме перешептываний.       — Его нужно отнести в подвал сейчас же, если вам не хочется потом отдирать гниль от пола. — Керриган приходится повысить голос, и тогда два все еще непонимающих, что происходит, воина распределяют между собой обязанности — кто поднимет тело за ноги, а кто под руки, — и, пыхтя от тяжести, скрываются в темноте.       Она ненавидит весь этот клан, не хочет видеть ни одного человека, пополняющего его ряды, не хочет слышать о нем нигде и никогда.       А ведь все это время, все эти годы она истратила на тщательное планирование, как возродить свой клан посредством другого, виновного в том, что ей приходится вот так рисковать в одиночку. Терять все равно больше нечего. И некого.       Как же ей хочется взвыть, растерзать грудную клетку собственными руками, вытащить то, что болит, исколоть, истоптать, сравнять с землей и уйти настолько далеко от места своего бессилия, насколько сможет.       Но хватает ее только безжизненно смотреть на снова наполненный почти бесцветной жидкостью бокал, сквозь стекло которого преломляется умирающее в камине пламя.

_________________

      От пыли, забивающейся в легкие, тяжело дышать. Да будет проклят планировщик здания и ужасно крутой лестницы, закрученной, длинной, такой, что легче скатиться по перилам и врезаться в стену, разбив черепушку, чем спуститься без головной боли и с целыми ногами.       Холод тонкими струйками обвивает их, окутывает, пускает мурашки по коже. Она и не помнит, когда опускалась или поднималась по ней в последний раз, наверное, потому, что в обоих случаях ее несли на руках и без сознания. От такой помощи она бы сейчас не отказалась.       Дверь с последнего посещения осталась приоткрытой — те олухи не удосужились приложить немного сил и закрыть дверь поплотнее, чтобы наверняка. Источник отвратительного запаха сырости в одном из коридоров поместья найден. Намного легче, нежели когда Керриган пыталась найти дверь, ведущую к винтовой лестнице. Спрятали ее настолько хорошо, что только за защищенность от обнаружения простым гостем можно поблагодарить.       Керриган замедляется, заглядывает в щелку, куда спокойно может пролезть ее тонкое запястье. Слабый желтоватый свет освещал весь ее путь, но его не хватало осветить целую комнату, в которой царит кромешная темнота. Подобия выключателя она не находит, хотя водит ладонью и рыщет взглядом по стенам в который раз. Если свет включается там, наверху, непосредственно в поместье, проделывать мучительный путь от конца в начало и обратно она не намерена.       Медленно она отворяет дверь, смотрит в темный потолок и специально не замечает ничего, что находится внизу. Колени мелко трясутся, когда она перешагивает порог. Вдох, выдох.       Воины Лин Куэй хотя бы позаботились о том, чтобы уложить тело своего грандмастера как полагается — на спину, ровно, сложив руки на груди. Его безмятежный, навсегда холодный застывший силуэт — последнее, что она хотела увидеть, вспоминать и рассматривать, не желая осознавать, что пришла именно за этим. Сменившая чувство вины гордость разъедает не хуже остального, оставляя ее почти ни с чем, с пустыми доводами и шаблонным черно-белым мышлением.       Впервые она упивается ничем. Боль настолько себя исчерпала, настолько износились шестеренки, крутящиеся, сколько было позволено, что ничего ей больше не остается, кроме как проживать никчемную серую жизнь.       Его лицо почти не изменилось. В подвале по-прежнему невыносимо холодно, и разложение протекает как можно медленнее. Синие губы, почти почерневшие мешки под глазами, потерявшая теплый оттенок безжизненная кожа, которую украшают проступившие разноцветные змейки вен и капилляров…       Катэна не может двинуться, все разглядывает багровые кровоподтеки на шее и запястьях от цепей, бегает глазами по каждому изгибу пыльной одежды в слепой надежде, что вот-вот грудная клетка поднимется и Би Хан начнет дышать, как прежде. Ей страшно подумать, что он может оказаться жив, и одновременно эта мысль дарит неописуемое спокойствие. Безумно страшно осознавать, что, убивая его, она умерщвляет последнего, кто ее помнит. Она убивает себя.       Теперь она не более, чем никто, и некому ни сберечь, ни погубить ее истерзанную душу.       Если бы осознание пришло немного раньше, за несколько мгновений до неотвратимого поступка, все было бы по-другому.       Наплевав на грязный мокрый пол, Керриган опускается рядом с телом, приземляется аккуратно и льнет под холодный бок, скрючиваясь в позе эмбриона.       Все было бы иначе. Месть затуманила рассудок, и она так крепко ухватилась за нее, что позволила поглотить себя полностью, не оставив ни капли здравого смысла.       Горячим дыханием — последним, что осталось в ней от живого человека, а не ходячего, продрогшего трупа — она пытается согреть ладонь грандмастера, старательно сжимая в руках, чтобы снова почувствовать его тепло на своей щеке. Но безрезультатно.