3. Вдох, выдох

“Все искусство - вранье,

Даже психи за мольбертом.”

Фимка

за пару часов до

Один вдох. Один выдох. Кроме тьмы, тут ничего нет. Бескрайной тьмы. Неощутимое пространство вокруг дрожащего тело стало сродни карандашному рисунку, шедевр расписан на мольберте жестокого творца. И похожа эта картина на наступление ночи. Похожа на закрывание штор по истечении дня. Похожа, но можно ли эту картину принять за реальность? Фимка уже не уверена. Ведь темнота достаточно ощутима, чтобы ее почувствовать, но недостаточно осязаема, чтобы ее понять. Потому что здесь — в этом пространстве небытия — нет солнечного света, который мог бы просочиться внутрь, как только на смену ночи приходит новый день. Нет люминесцентных ламп, проникающих сквозь щели в запертой металлической двери или сквозь холодные каменные стены. Здесь только тьма, а из нее не может родиться что-то видимое. В то время как население города спит в угасающем свете, задача в этом грязном подвале для маленького, дрожащего тела, которое когда-то было счастливым, преуспевающим студентом-художником, состоит в том, чтобы бодрствовать и быть свидетелем того, как тени рождаются из глубин обманчивого воображение. Увидеть возрождение мира в глазах черноты и наблюдать за тем, как карандашный набросок становится величайшим искусством высокой четкости. Ведь как стены смыкаются вокруг нее, также смыкается и реальность. Фимка чувствует себя стертой с лица земли, как тонкие линии с бледного холста. Ее глаза открыты, но она вообще ничего не видит. Единственное свидетельство ее существования это ровный стук ее сердца и прохладный воздух в легких. Возможно ли сойти с ума в плену тьмы, настолько леденящей кровь, что она ощущается не только костями, но и душой? — Фимка, — резкий голос зовет из омута защитных рук темной пустоты. На мгновение, дрожащая девушка задается вопросом: умерла ли она? Возможно, ад именно такой? Не пылающий котел, а совсем наоборот? Темнота, одиночество и ничего, кроме ее худших воспоминаний, которые картинами висят перед ее глазами. Стены все еще смыкаются. Клаустрофобия — функция страха, который испаряется, когда вы чувствуете себя в безопасности. И сейчас этой безопасности не существует. — Эй! — повторяет голос. Теперь он гораздо требовательнее. Сейчас она мало что может понять: недостаток света проталкивается ей прямо в глотку, но она все равно набирает достаточно сил внутри, чтобы отозваться. Толчок. Кто-то толкает ее плечо маленькой ладонью. — Нет, — шепчет она в темноту. Ничего не видно. — Нет. — Фимка! — голос становится громче, а прикосновения — грубее. Затем ее веки открываются и внезапно появляется свет. Ослепляющий, ослепляющий свет. — Вставай! Ну же! — над ней стоит ее брат: дерзкий десятилетний мальчик, который больше всего похож на их мертвую мать с его светлыми волосами, карими глазами и заостренным носом. — Опоздаешь опять. На мгновение все внутри теряется. Спокойствие окутывает. Фимка посылает мысленное напоминание своему блуждающему разуму, что она не в каком-то грязном темном подвале, а в своей постели, в своей комнате, в ихней маленькой квартирке, доставшейся им от бабушки. Доказательством этому служит солнечный свет раннего утра, льющийся на пол сквозь форточку. - — Опять? — губы Никиты сжимаются в тугой бантик явного недовольства, когда его тарелка наполняется двумя кусками поджаренного хлеба с маслом. Справа стоит клубничный джем, а слева кружка с горячим черным чаем. Фимка лишь усмехается над его выражением лица, отрывает от тёплой корочки кусочек и бросает его в рот, после чего бежит обратно к плите со сковородкой в руке. — Я бы тебе приготовила что-нибудь другое, но сегодня просто нет времени. Она слышит, как позади неё Никита тянется к банке с джемом. — И чья же это вина? — Так, давай тут сильно не умничай с утра пораньше. Он отмахивается от её комментария и закатывает глаза. Она присаживается на стул рядом с ним за маленьким деревянным столиком, придвинутым к стене. — Ты чего вообще такая спокойная? — запихивает в рот большой кусок хлеба, оставляя джем беспорядочно покрывать уголки рта, и тянется за чаем. — Обычно ты нервничаешь перед таким событием. — Хм… — мямлит сестра, беря салфетку и притягиваясь к нему, чтобы стереть месиво с его лица, на что Никита только гримасничает и слегка бьёт сестру по руке. — Сам могу, — бормочет себе под нос и принимает тереть подбородок тыльной стороной ладони. — Не маленький уже. — Десять лет. Считай, старик, — улыбается ему и возвращается к еде. — А то, если я нервничаю или нет, уже не имеет никакого значения. Я всегда смогу вернуться в кафе. Работы там валом. — Так тебе же там ведь вроде не нравилось. Её плечи напрягаются, а голова опускается, чтобы не встретиться с детским взглядом брата. — Так, все. Заканчивай завтрак и дуй быстро собираться в школу. А про меня не волнуйся, — улыбается уверенно. — Всё будет хорошо. - На остановке холодно. Небо над головой наросло серыми тучами, и солнце исчезло за ними. Спустя три года жизни в столице, Фимка так и не привыкла к московской погоде, которая меняется не успев моргнуть. Она смотрит на свои бледные руки. Тонкие вены выпирают под слоем полупрозрачной кожи, которая изношена от постоянного мытья посуду то дома, то в кафе. Репетиция. Техническая репетиция. Когда художник начинает писать маслом на абсолютно белом холсте, холст уже должен быть покрыт красновато-коричневым цветом. Такова техника старых мастеров, породившая Ренессанс. Повторяющиеся, медленные мазки толстой кистью: вверх, вниз, вверх, вниз, пока не исчезнет белый цвет. Только тогда может начаться настоящее рисование. Только тогда может родиться творение. Во снах, когда Фимка лежит на этом холодном, каменном полу подвала, всё ещё полностью погруженная во тьму, она воображает перед собой мольберт. Она представляет, какие формы будет рисовать, как будет проводить своими тонкими пальцами по ровной поверхности холста, размазывая краски мягкими подушечками больших пальцев. Иногда, уже после смерти мамы и потери всего, что у них было, это помогало отключить разум: представляя цвета, которые раньше казались само собой разумеющимися, вспоминая каждую мельчайшую деталь каждого оттенка, который она когда-либо смешивала. Когда она вытащит себя и Никиту из этой ситуации, то обязательно нарисует звезды. Нарисует солнце, траву, море. Она будет снова и снова снимать холст, закрашивать все белым и снова начинать, пока каждая картина не покинет ее разум и не станет осязаемой. Но сейчас, когда вдохновение будто бы похоронило себя вместе с мамой, Фимка существует в этом грязном, одиноком и темном подвале лишь как марионетка, привыкшая получать команды. Ведь все это репетиция. И она к ней привыкла, как любой другой художник. Она также привыкла к отказам, которые встречала при каждой попытке устроиться на работу. И да, может быть, она солгала своему младшему брату. Может быть, потому что у него должны быть другие заботы — не такие, как проверять, проснулась ли она вовремя, поела ли (если вообще поела), нервничает ли она, счастлива ли, хватает ли ей денег или нет. Это не его обязанность. Это ее проблемы. Только ее. Потому что она его опекун. Потому что папа в тюрьме. Потому что мамы больше нет, и бабушки теперь тоже. Потому что у них нет другого выбора. И оставить его ни с чем не тот вариант, о котором она может позволить себе думать. Да, это тяжело. Да, это уже четвертое собеседование за последний месяц, потому что ни один из предыдущих работодателей так и не перезвонил. Но Никите не обязательно знать об этом. Ему стоит волноваться о том, соберутся ли его друзья на футбольное поле после уроков, чтобы поиграть. Он ребенок. А детей слишком часто заставляют становиться взрослыми. Как когда-то произошло с Фимкой. И будь она проклята, если Никите придется пройти через то же из-за ее некомпетентности. Когда подъезжает автобус, сердце начинает колотиться о грудную клетку. Она бросает быстрый взгляд на свои серебристые часы. Когда-то их подарил ей отец. 09:24. Один вдох. Один выдох. С Божьей помощью у нее даже будет несколько минут, чтобы собраться, прежде чем она переступит порог Dead Dynasty. - Офис Риты маленький, но невероятно уютный. С первого шага внутрь он ощущается как укрытие от суеты города. Тёплый, тихий, почти вне времени. Помещение находится на третьем этаже старого сталинского дома: высокие потолки, массивные деревянные двери, мягкий свет, разлитый в воздухе, словно застывший. Внутри пахнет бумагой, чаем и чем-то едва уловимо сладким. Полупрозрачные шторы нежно-розового цвета колышутся от легкого движения воздуха, придавая комнате ощущение уюта и тишины, как в спальне, где еще рано вставать. Но, несмотря на эту располагающую атмосферу, Фимка чувствует, как внутри нарастает тревога. С каждым шагом к столу напряжение тянет вниз, словно движения становятся гуще, будто в густом молоке. Все в ней знает: то, что произойдет здесь, может изменить всю ее жизнь. Когда она, наконец, подходит, Рита уже сидит за столом в центре комнаты, за элегантной конструкцией из тяжелого стекла, опирающегося на темные дубовые ножки, отполированные до блеска. Она выглядит собранно, спокойно, почти строго: черный облегающий свитер, темно-синие джинсы с чуть протертыми коленями. Белое пальто небрежно перекинутый через спинку стула у стены, как будто она пришла в спешке и даже не подумала повесить его на крючок. Перед ней открытый ноутбук, а в левой руке тонкая черная ручка, которой она иногда постукивает по блокноту, будто уже готова делать пометки. — Чай? Кофе? — спрашивает она. Ее глаза — насыщенно-синие, обрамленные "вороньими лапками", внимательно оглядывают Фимку, будто не просто изучают, а пытаются заглянуть внутрь под гладкую поверхность, под маску спокойствия. — Нет, спасибо, — почти шепчет Фимка, стараясь держать голос ровным. Рита кивает и без лишних слов они переходят к делу. — Что ж, Фима Георгиевна, — говорит она, — как я уже упомянула, рада с вами познакомиться. Если я правильно понимаю, вы приехали к нам из Ростова? Фимка встречает ее взгляд с холодным сдержанным спокойствием. Пальцы дрожат на коленях, где она спрятала руки, не желая показывать слабость. — Да, верно. Но я уже живу здесь почти три года. — Значит, вы практически опытный местный, — Рита приподнимает бровь и взглядом скользит по знакомой папке, аккуратно разложенной на столе. — Москва город возможностей, это место, где можно воплотить свои мечты. Вы бы сказали, что эта позиция та самая мечта, к которой вы стремитесь? — К которой я стремлюсь? — в голосе Фимки слышится оттенок горечи. Она могла бы рассказать этой женщине о темной стороне мечтаний, как часто они оказываются тесными, душными ловушками. О том, какой это привилегией гоняться за ними, несмотря на усталость, страх и разочарование. Мечта это не просто выживание. Для нее мечты скорее похожи на удушающий покров, который сжимается все плотнее. — Ну, — наконец говорит она, слабо улыбаясь сквозь напряжение, — эта работа действительно меня вдохновляет. И, если честно, меня очень интересует возможность открыть новую версию себя через цифровое искусство. Раньше я в основном работала маслом, но для этого нужно много предварительных набросков, а это как раз та часть, которая плавно перейдет в эту сферу. Рита кажется довольна ответом. — Ваше резюме впечатляет, и нам как раз очень нужен человек с вашим уровнем опыта. Что-то внутри Фимки сжимается от этих слов. Ее бывшие преподаватели из художественной школы, вероятно, сказали бы иначе — что ее портфолио устарело (эти концепции уже не в моде), что оно небрежное и слишком безвкусное. Всегда было что-то, что нужно исправить, что улучшить. Но Рита не профессор искусства и может оно и к лучшему. — Как вы, наверное, поняли, — продолжает Рита, — нам срочно нужен графический дизайнер. К сожалению, с предыдущим сотрудником возникли сложности - обстоятельства не позволили ей остаться. Но она успела оставить несколько образцов, на которых вы могли бы строить свою работу, если решите. Мы планируем вскоре отправить команду в тур, и работы будет много. Точные даты пока уточняются, но хочу сразу сказать: нам нужен человек, который сможет работать быстро и при этом сохранять качество. Она подняла голову и посмотрела на часы. Полдень, а за окнами по-прежнему льет дождь, заливая серым водяным занавесом улицы города. Капли ритмично барабанили по стеклу, создавая почти гипнотизирующий звук. За окном мокрые асфальтовые лужи отражали прохожих которыу спешили под зонтами, словно стараясь уйти от этого холодного серого дня. — Dead Dynasty это не просто лейбл, — продолжтла Рита. — Это целая история, целый образ жизни. Мы создаем нечто большее, чем просто музыку. Тут есть своя атмосфера, культура, стиль. И наша визуальная идентичность должна быть сильной и узнаваемой. Вы понимаете, о чем я? Фимка кивнула, пытаясь скрыть, как сильно внутри трепещет сердце. — Понимаю, — ответила она тихо. — Для меня дизайн это способ рассказать историю без слов. Через цвета, формы и текстуры. Я всегда стараюсь делать так, чтобы визуал передавал настроение и идею, а не просто украшал. — Отлично, — Рита улыбнулась и склонила голову набок. — Нам нужен человек, который не боится экспериментировать, но в тоже умеет держать баланс между креативом и коммерческой привлекательностью. Слишком много рисковать мы не можем, но и быть скучными тоже нельзя. Нам в основном нужны обложки, мерч и постеры. Вы когда-нибудь работали с музыкальными проектами? Фимка задумалась. Ее портфолио было достаточно разноплановым от иллюстраций до брендинга, но музыкальной индустрии как таковой не касалась. — Не напрямую, — призналась она, — но я делала проекты для небольших независимых исполнителей и мероприятий в Ростове когда еще училась. Мне нравится создавать образы, которые вызывают эмоции и остаются в памяти. — Хорошо, — Рита снова кивнула, — тогда мы можем начать с тех образцов, что остались от предыдущего дизайнера. Они дают представление о стиле и настроении, которого мы хотим достичь. Но нам потребуется свежий взгляд и новые идеи. Команда открыта к экспериментам, но при этом ценит профессионализм и ответственность. Она сделала паузу, задумчиво посмотрела на дверь за Фимкой. — Мы готовы инвестировать в развитие вашего потенциала, — сказала Рита чуть тише, — но рассчитываем на скорость и результат. Тур будет напряженным, а графический дизайн одним из ключевых элементов нашей визуальной коммуникации с фанатами. Фимка слушала, ощущая, как постепенно нарастает напряжение, но и появляется легкое тепло — надежда, что ей все-таки доверят и дадут шанс. Это был ее шанс. — Понимаю, — ответила она с уверенностью. — Я готова вкладываться полностью и быстро адаптироваться. — Хорошо, — сказала Рита, изучая её взгляд. — Тогда начнем с того, что вы ознакомитесь с материалами, которые остались от предыдущего дизайнера. Она на мгновение задумалась, потом добавила: — Вы будете работать напрямую с нашими артистами. Это важная часть процесса. Нужно уметь слушать и понимать, чтобы создавать не просто красивые картинки, а визуальные истории, которые дополняют музыку. Фимка кивнула, пытаясь запомнить каждое слово, каждый нюанс. Ее сердце билось чуть быстрее, ведь впереди было много работы, но в этом был и вызов. Возможность. — Но должна вас предупредить, — продолжила Рита, теперь чуть тише, сдерживая интонацию. — У нашего лейбла сейчас… непростой период. Не уверена, насколько вы в курсе происходящего за кулисами и насколько знакомы с самими артистами, но я считаю нужным предупредить, особенно потому, что вам предстоит работать с ним — с главным основателем. У него сейчас, скажем так, кризис самоопределения. Он… непредсказуем. Та задержала взгляд на Фимке, словно проверяя, как она воспримет эти слова. Фимка не отвела глаз, лишь чуть крепче сцепила пальцы под столом. Вопрос в том, что именно она должна была сейчас показать: уверенность? Наивную готовность? — Я понимаю, — тихо ответила она. — Думаю, у каждого творческого человека бывают такие периоды. — Это не совсем такой период, — Рита усмехнулась, но в голосе ее звучала усталость. — Он может быть обаятельным. Харизматичным. Настоящим визионером, когда хочет. Но в последние месяцы… — она запнулась, подбирая слова. — Он пьет, и, подозреваю, точно че-то принимает судя по его поведению. Были инциденты. С журналистами. С финансированием. С коллективом. Почти все, кто когда-то был частью этого лейбла, ушли за последний год. Врать я не буду, с Глебом очень непросто работать. Она снова посмотрела на Фимку, теперь дольше, внимательнее: — Поэтому, если вы решите остаться, вам придется научиться лавировать. Не воспринимать вещи лично. Держать баланс между участием и дистанцией. Он может увлечь, но также он же может и сжечь. Фимка лишь кивнула, будто все это уже знала и, возможно, отчасти действительно догадывалась. Творческая индустрия, особенно московская, давно потеряла ореол романтики. Она знала, что за глянцевыми обложками и псевдо-гениальностью нередко скрывается элементарная незрелость, злоупотребления и хаос. — Он должен будет утвердить мою кандидатуру? — спросила она вдруг, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но страх — тихий, липкий, въедливый — уже начал расползаться внутри, как плесень. — То есть… если я сделаю что-то не так, он может… выгнать меня? Рита чуть подняла брови. Не от удивления, скорее от того, как быстро собеседница добралась до сути. — Может, — честно ответила она. — Но не сразу. Он не выгоняет, он отталкивает. Делает так, что человек сам уходит. Сначала хвалит, потом игнорирует, потом упрекает за то, чего даже не было. Может сделать тебя соавтором шедевра, а через неделю обвинить в предательстве. Она вздохнула, но не с досадой, а с осторожной симпатией. Такой, какую испытывают к людям, которым заведомо придется тяжело. — Но иногда он цепляется. Почему, непонятно. Человек может быть посредственным, но Глеб вдруг увидит в нем какую-то свою проекцию и будет держать, как символ. Или как заложника. Тут нет логики. Только интуиция. Ну, и его настроение. Фимка снова кивнула, чуть медленнее, чем раньше. Теперь уже по-настоящему. Она чувствовала, как в ней колеблется какая-то хрупкая грань между желанием проявиться и стремлением исчезнуть. — Если возникнут вопросы или понадобится помощь, — продолжила Рита, — не стесняйтесь обращаться. Я обещаю, что сделаю всё, чтобы вы оставались с нами надолго, Фима Георгиевна. Вы кажетесь настоящим талантом, и мы стараемся помочь тем, кто хочет добиться успеха. В комнате снова повисла тишина, только за окном продолжал барабанить дождь. — Спасибо, — наконец сказала та. — Я приложу все силы, чтобы не подвести. Рита улыбнулась, в ее глазах мелькнуло одобрение. — Тогда добро пожаловать в Dead Dynasty.