Глава 8. Покровитель

      Масамичи переступил порог, и в тот же миг дверь за его спиной с глухим, резким звуком захлопнулась, отсекая путь назад и окончательно отделяя его от внешнего мира.       Пространство вокруг утонуло в плотной, давящей темноте, в которой терялись очертания стен и исчезали границы помещения, и лишь концентрированный, тревожный взгляд свет свечей, установленных у высоких ширм, напоминавших седзи и расставленных замкнутым кругом, пробивался сквозь мрак, выхватывая из него фрагменты пола и воздуха, наполненного запахом воска и старого дерева. За этими ширмами скрывались старейшины.       Масамичи на мгновение замер, позволяя воспоминаниям всплыть на поверхность. Он бывал здесь считанные разы, и каждый из них был связан с официальными делами колледжа, с необходимостью его участия в урегулировании конфликтов или вынесении формальных решений… Однако сейчас он впервые оказался в этом зале в роли человека, от которого ждут объяснений и показаний, а не руководства и инициативы.       — Пройдите, пожалуйста, — почтительно произнес один из магов, сопровождавших его, нарушая затянувшуюся паузу.       Масамичи вздрогнул, возвращаясь к реальности, и коротко кивнул.        Страха в привычном его понимании он не испытывал — внутри не было паники, не дрожали колени, не сбивалось дыхание — однако беспокойство медленно и настойчиво сжимало его изнутри, проникая в каждую мысль. Он всегда был устроен одинаково: опасность, направленная лично на него, редко вызывала сильный отклик, но стоило угрозе коснуться его учеников или его творений, как в нем поднималась тревога, лишающая покоя и ясности. Сохраняя внешнее спокойствие и не позволяя чувствам проступить на лице, он прошел вперед и остановился в самом центре темного зала, где яркость свечей оказалась особенно невыносимой, резала глаза и заставляла щуриться. Его окружали те же самые высокие ширмы, одинаковые и лишенные отличительных признаков, превращая пространство в замкнутую ловушку.       — Масамичи Яга, вы находитесь здесь в связи с делом вашей ученицы, Масамичи Юины, — раздался из-за одной из ширм тяжелый, хриплый голос, в котором звучала многолетняя привычка к власти и осуждению. — Она обвиняется в совершении тяжкого преступления.       Масамичи незаметно задержал дыхание, чувствуя, как слова оседают внутри неприятным грузом.        Он перебирал в уме возможные ошибки и необдуманные поступки, на которые Юина была способна, но ни один из них не тянул на судебное разбирательство подобного масштаба. Непредсказуемая, упрямая — да, но преступница, против которой поднимают суд старейшин — нет, к такому он не был готов.       Тишина, наступившая после этих слов, оказалась изматывающей и вязкой. Она давила на слух, растягивала секунды, и любопытство, перемешанное с тревогой, нарастало до предела, грозя вырваться наружу. Масамичи чувствовал, что терпение его истончается.       — Конкретнее? — произнес он ровно, не позволяя голосу выдать внутреннее напряжение, сохраняя выражение отстраненного спокойствия, — Мне ничего об этом не известно.       — Тем для вас лучше, — отозвался другой голос, высокий и резкий, принадлежавший женщине преклонных лет, доносившийся уже с противоположной стороны круга.        Масамичи непроизвольно обернулся, хотя знал, что за ширмами он не увидит ни лиц, ни силуэтов.        — В комнате обвиняемой, прямо на территории нашей школы, был обнаружен древнейший опасный артефакт — палец Двуликого. С какой целью она его хранила и какие намерения имела остается для нас загадкой. Вам прекрасно известно, к каким катастрофическим последствиям может привести подобная реликвия, оказавшись в неподобающих руках.       Сердце Яги резко ускорило свой ритм, отдаваясь тяжелыми ударами в груди.       Палец Двуликого. У Юины.       Мысль о произошедшем казалась лишенной всякого здравого смысла, и внутри поднималась злость, смешанная с растерянностью и неверием. Он пытался сложить услышанное в логическую цепочку, но та рассыпалась, не находя опоры.       Челюсть предательски напряглась, и Масамичи приложил все усилия, чтобы скрыть эту дрожь. Сейчас было важно сохранить самообладание и не дать старейшинам ни малейшего повода усомниться в его хладнокровии.       — Это недоразумение, — заверил он, хмуря брови и делая шаг в сторону сопротивления выдвинутым обвинениям. — Нельзя исключать возможность того, что артефакт был подброшен.       Он не произнес имя вслух, но был уверен, что его намек понятен. Зенины не нуждались в представлении, и он не сомневался, что они присутствуют в этой истории гораздо глубже, чем кажется.       — Ошибки быть не может, — вмешался третий голос, низкий и холодный, лишенный эмоций. — Обвиняемая уже дала показания и признала свою вину.       Масамичи незаметно сжал челюсть сильнее. Тайное хранение опаснейшего артефакта, скрытое от всех, и, более того, признание вины перед старейшинами — совокупность этих фактов складывалась в пугающе цельную картину. Мысли путались, и он не находил ни одного объяснения, которое не вело бы к самому мрачному выводу. Юина собственноручно загоняла себя в безвыходное положение, и это осознание отозвалось внутри глухим чувством, от которого невозможно было избавиться.       Мысли в голове метались беспорядочно и резко, сталкиваясь друг с другом, рассыпаясь и вновь собираясь в тревожный клубок, не давая зацепиться ни за одну из них достаточно долго, чтобы выстроить четкую линию поведения. Он внезапно осознал, что больше не понимает, какие слова допустимы, какие жесты будут восприняты верно, а какие способны породить подозрение, и это ощущение неопределенности тяготило сильнее любой открытой угрозы. А что, если Юина уже призналась во всем? Что, если ее показания разительно отличались от «сказки», которую они с Юиной выучили на зубок, и теперь любое его слово будет выглядеть попыткой оправдания?       — Расскажите все, что вам о ней известно, — вновь раздался голос из-за ширм, холодный и настойчивый, и голоса старейшин сменялись так быстро, что Масамичи не успевал привыкнуть ни к интонации, ни к направлению, откуда они звучали, не успевал собраться с мыслями.       — Вы давно служите школе, и потому сомнений в вашей преданности у нас нет.       Эти слова не принесли облегчения. Напротив, они давили сильнее, напоминая о долгих годах службы, об ответственности, которую он на себя взял, и о том, что сейчас от него ждут не эмоций, а холодной и выверенной правды.       — Я… — начал он и вынужден был замолчать, опуская взгляд, в котором отражалась усталость, накопившаяся за годы, и тяжесть происходящего.       Он еще никогда не ощущал себя настолько лишенным опоры, настолько бессильным перед системой, в которой раньше чувствовал уверенность и понимание своего места.       Перед ним стоял выбор без правильного решения, и любое направление грозило потерями.       — Дело в том, что она потеряла память, — наконец сказал Масамичи, решив больше не увиливать и не прятаться за недомолвками. — Я нашел ее несколько лет назад и взял под свою опеку. Чтобы не напугать и дать время прийти в себя, я сказал ей, что она является моей родственницей. Я надеялся, что так ей будет легче восстановиться. Я осознаю, что поступил непрофессионально и превысил свои полномочия, но тогда не видел иного выхода.       После этих слов повисла пауза, в которой он почти физически ощущал тяжесть взглядов, направленных на него из-за ширм.       — Мы ценим ваш поступок, — заговорил один из старейшин, и его голос прозвучал мягче, чем предыдущий, но от этого не менее серьезно. — Вы всегда отличались заботой о студентах, и ваше отношение к ним нам известно. Это не снимает с нас обязанности принять меры, однако в произошедшем нет вашей прямой вины.       — Почему вы не сообщили нам сразу?       — Я не хотел тревожить вас без достаточных оснований, — ответил он, поднимая взгляд. — Тогда мне казалось, что ситуация не требует вмешательства Совета.       — Но теперь вы видите последствия этого решения?       — Да.       — Вы осознаете свою вину?       — Да, — выдохнул Масамичи, принимая на себя этот груз без попытки оправдаться.       — Вернулась ли к вашей ученице память? — вмешался другой голос, резкий и неприятный, разрезающий тишину, на что мужчина отрицательно качнул головой, — Ваша мягкость могла обернуться серьезной ошибкой. Обвиняемая могла оказаться шпионом одной из враждебных организаций, с которыми сейчас сражаются ваши студенты. Вы осознаете, что ее истинной целью мог быть сосуд звездной силы? Вы отдаете себе отчет в том, что подобное привело бы к нарушению бессмертия Великой Тенген и запустило бы цепь событий, способных погрузить мир в хаос?       Масамичи медленно кивнул, не отводя взгляда.       — Да. Я понимаю свою ошибку. Мне следовало уведомить вас раньше и действовать иначе.       — Это все, что вам известно? Есть ли у нее особые техники или скрытые способности?       — Ничего подобного я не замечал, — ответил он без колебаний. — Ее проклятая техника обычна и нестабильна, а по уровню способностей она скорее уступает среднему показателю. Больше мне добавить нечего.       — Мы благодарим вас за откровенность. Этого достаточно. Вы можете быть свободны.       Масамичи еще несколько минут оставался на месте, не двигаясь, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Внутри зрел порыв ходатайствовать о встрече с обвиняемой — даже под надзором, даже в присутствии самих старейшин — ему было необходимо убедиться, что Юина жива, что с ней не обращаются жестоко, что она все еще здесь. Однако он понимал, что подобная просьба может лишь усилить подозрения и обернуться против нее.       Ему также хотелось вслух назвать тех, чье влияние ощущалось в каждом повороте этого дела, указать на причастность Зенинов, вытащить на свет их интерес и мотивы, но он сдержался. Он слишком хорошо знал, к чему приводят поспешные обвинения и открытые вызовы, брошенные не вовремя. Все можно выяснить позже. Сейчас же оставалось одно — выждать, сохранить холодную голову и проявить терпение, даже если это давалось ценой внутреннего напряжения и боли.

***

      — Какого черта ты вообще все это устроил? — сквозь плотно стиснутые зубы процедил Оги, явно раздраженный тем, что его выдернули из привычного порядка дел и вынудили присутствовать здесь, опираясь плечом о холодную стену тесного помещения ожидания, пропитанного затхлым воздухом и напряжением.       — Я ничего не устраивал, дядюшка, — протянул Наоя, растягивая слова с показной мягкостью и одновременно натягивая на лицо приторно-невинную улыбку, в которой не было ни капли искренности. — Хотя, признаться, я и сам не ожидал обнаружить у нее в комнате подобную вещь.       В этот момент они находились здесь вдвоем, без посторонних ушей, и это позволяло, наконец, отбросить официальные маски и высказать все, что копилось внутри. Суд еще не завершился, и, судя по доносившимся издалека обрывкам звуков, сейчас старейшины допрашивали Масамичи Ягу, тогда как Зенины ожидали своего вызова, коротая время в этой комнате.       — Прекрати этот спектакль, — резко оборвал его хмурый Оги, прекрасно знакомый с отвратительным, заносчивым и до боли неприятным характером своего племянника. — Почему ты не позвал Наобито?       — Старик напился до беспамятства, — без тени уважения бросил Наоя, говоря о собственном отце с явным пренебрежением. — Скоро я займу его место, и мне не понадобятся ни он, ни ты в роли представителей семьи.       Оги резко повернул голову, одарив Наою тяжелым, злобным взглядом, в котором читалось больше, чем можно было выразить словами.       — У тебя больше нет никаких занятий, кроме того, как втягивать нашу семью в подобные разборки?       — Все ровно наоборот, — Наоя усмехнулся, и в его глазах вспыхнуло самодовольство человека, искренне убежденного в собственной правоте и исключительности. — Я поднимаю статус нашего рода, участвуя в свершении правосудия, а не отсиживаясь в стороне, как некоторые.       Воздух в комнате становился все тяжелее, наполняясь взаимной неприязнью, презрением и скрытой угрозой.       — Хранить у себя древнейший проклятый артефакт — это не шалость и не юношеская глупость, — продолжил Наоя, делая шаг вперед и складывая руки на груди, демонстрируя уверенность в собственном превосходстве. — К тому же, эту суку давно пора поставить на место. Она слишком много из себя возомнила.       — Если дело в этом, — Оги выпрямился, немного подавляя собственный гнев и возвращая себе хладнокровие, — то я с тобой согласен. Женщинам периодически нужно напоминать их место. Но неужели ты не сумел разобраться с ней самостоятельно? Утихомирить подобную выскочку не представляет сложности.       — Она постоянно держится рядом с наследником семьи Годжо, — Наоя вновь позволил себе снисходительную улыбку, полную насмешки и плохо скрытого раздражения. — А нам ни к чему лишние конфликты с другими кланами. Ты ведь это понимаешь, дядюшка.       — И что изменилось сейчас? — сухо спросил Оги.       — Он отсутствует и надолго, — ответил Наоя, не скрывая удовлетворения. — Я все просчитал и дождался подходящего момента. Если все пойдет по плану, мы избавимся от нее еще до его возвращения.       — Ты правда считаешь, что дело зайдет так далеко?       Наоя пожал плечами, не выражая ни сомнений, ни сожалений.       — В любом случае я получу свое и отомщу этой дряни сполна. А дальнейшая ее судьба меня мало волнует.       Оги тяжело выдохнул, вновь поражаясь тому, сколько яда, злобы и внутренней черноты умудрилось скопиться в сердце столь молодого и внешне кукольно-красивого юноши. Его не покидал один навязчивый, неприятный вопрос, на который он не находил ответа: каким образом такое чудовище сумело родиться в их семье и стать ее будущим лицом.

***

      Что же до самой Юины — она не пыталась искать оправданий. В глубине души она прекрасно понимала, что во всем произошедшем только ее вина, что она допустила ошибку, просчиталась, не предусмотрела очевидного и слишком самонадеянно решила, что имеет право на обычную, спокойную жизнь. Для нее это было недопустимой роскошью. Ей следовало помнить, кем она являлась прежде, помнить о собственных грехах и принять тот факт, что расплата неизбежна, что прошлое не отпускает и всегда возвращается, даже если долго прячется в тени.       Возможно, такой исход был даже проявлением своеобразной милости. Юина оказалась готова к своему неизбежному концу. Она давно смирилась, мысленно попрощалась с этим миром и перестала сопротивляться мысли о собственной гибели. Нельзя было сказать, что она прожила достойную или счастливую жизнь; в ней было слишком много ошибок, слишком много решений, которые хотелось бы стереть, изменить, переиграть. И все же та часть ее существования, что началась после пробуждения, оказалась неожиданно теплой и ценной, настолько, что воспоминания о ней отзывались в груди болезненной благодарностью.       Колледж, люди, с которыми она оказалась связана, это странное, местами нелепое, но живое время — все это наполнило ее дни смыслом, подарило редкое ощущение покоя и принадлежности, сделало жизнь ярче и легче, чем она когда-либо могла себе позволить. Юина была искренне благодарна за этот короткий отрезок счастья, даже если он оказался лишь передышкой перед неизбежным концом. Единственное, о чем она жалела — о невозможности проститься. Она не сможет увидеть ребят в последний раз, не сможет сказать им слов напутствия, не сможет оставить после себя ничего, кроме воспоминаний.       Иногда в голову закрадывалась тревожная мысль: вспомнят ли они о ней вообще? Не станет ли она для них лишь мимолетным эпизодом, случайным человеком, прошедшим через их жизнь, тогда как они сами стали для нее всем? Но даже если так, Юина принимала и это. Ей хотелось верить лишь в одно — что однажды, в какой-то момент, кто-то все же вспомнит ее имя. И этого, вероятно, будет достаточно.       Она медленно откинула голову назад, тихо ударившись затылком о холодную стену. Руки были сведены за спиной и скреплены прочными путами, поверх которых лежали печати, подавляющие любую возможность сопротивления. Юина находилась здесь одна — в камере, но она была уверена, что в темнице — окруженная холодом, тишиной и одиночеством. Она потеряла счет времени и не знала, сколько прошло — часов, дней или, возможно, больше. Все, что ей оставалось — смотреть в одну точку и ощущать, как силы постепенно покидают тело.       Она неистово устала от постоянного страха разоблачения, от напряжения, с которым жила каждый день, опасаясь, что правда выйдет наружу, что вскроется ее прошлое, ее истинная сущность и те вещи, которые она совершала. Ее пугала мысль о разочаровании в глазах ребят, о презрении, о том, что от нее отвернутся и оставят одну. Это давление медленно разрушало ее изнутри, подтачивало разум, и потому где-то глубоко внутри Юина испытала облегчение, когда правда наконец дала о себе знать. Пусть не вся, но достаточная, чтобы облегченно выдохнуть.       Она молилась о том, чтобы старейшины не добрались до ее тетради, чтобы этот мерзкий отпрыск семьи Зенинов — первой и единственной великой семьи, существование которой она теперь знала слишком хорошо и ненавидела всем своим существом больше всего на свете — проявил хоть каплю жалости, прочитав ее записи, и уничтожил их. Там было слишком многое, то, чего не должен был узнать никто. Мысль об этом пугала ее сильнее любой казни.       Перед внутренним взором вновь всплыл образ этого отвратительно ухоженного юноши, чье поведение выдавало самодовольство человека, уверенного в собственной безнаказанности и превосходстве. Он присутствовал на ее допросе, и тогда сознание Юины затуманилось единственным, острым и диким желанием — сомкнуть пальцы на его горле и мучительно оборвать его дыхание. Ярость, поднявшаяся в ней в тот момент, была слишком сильной для слов, слишком гадкой и темной, чтобы ее можно было выразить. Осознание того, что земля носит на себе подобных существ, вызывало у нее глухое, выжигающее изнутри отвращение.       Когда дверь распахнулась внезапно и в глаза хлынул ослепляюще яркий свет, Юина поначалу не смогла осознать происходящее, и в затуманенном сознании мелькнула отрешенная мысль о том, что, возможно, все уже закончилось и это — тот самый последний свет, о котором говорят перед смертью. Однако иллюзия рассеялась почти сразу, стоило ей услышать сухие, лишенные сочувствия слова, прозвучавшие откуда-то сверху и врезавшиеся в слух с холодной ясностью:       — Тебя вызывают в суд для вынесения приговора.       Выбора не было. Юина молча поднялась, подчиняясь приказу, и позволила увести себя прочь. Каждый шаг давался с усилием, тело подводило, колени подкашивались, а перед глазами начинало темнеть, и когда ее подвели к трибуне, у которой предстояло стоять, она была вынуждена опереться о ее край, чтобы не упасть прямо на холодный пол зала. В голове гудело, дыхание сбивалось, но она удержалась, оставаясь на ногах исключительно силой привычки терпеть.       — Юина, — обратились к ней старейшины, намеренно опуская фамилию, и в этом жесте уже содержалось все необходимое объяснение ее нынешнего положения, — нами принято решение о мере твоего наказания.       Она и без того знала, что сейчас услышит, и потому не стала поднимать взгляд. Лишь на мгновение глаза ее скользнули в сторону, и Юина заметила у другой трибуны представителей семьи Зенинов — самодовольного Наою с его безупречно выверенным выражением лица и незнакомого ей взрослого мужчину, стоявшего рядом с явным раздражением. Это зрелище лишь усилило ощущение собственной беспомощности. Юина, должно быть, выглядела очень жалко.       — Хранение древних опасных артефактов строго запрещено законом, — продолжил другой голос, и Юина уже не различала, кому именно он принадлежит, — данное деяние относится к категории тяжких преступлений.       Звуки сливались, теряли очертания, и девушке становилось безразлично, куда смотреть и на чье лицо.       — Помимо этого, ты скрыла правду о своем происхождении и находилась на территории школы без соответствующего разрешения.       Она медленно выдохнула, чувствуя, как остатки сил утекают из нее вместе с воздухом.       — За подобные преступления предусмотрено лишь одно наказание — смертная казнь.       — Что? — раздался знакомый, до омерзения сладкий голос, от которого у Юины напряглись плечи. Она резко стиснула зубы, не понимая, к чему этот фарс. Наоя шагнул вперед, изображая потрясение и тревогу, его лицо исказилось тщательно отрепетированным выражением. — Смертная казнь?       — Именно так, — прозвучал холодный ответ. — Иного решения быть не может.       — Прошу вас, — продолжил Наоя, понижая голос и наполняя его показным сочувствием, — примите во внимание тот факт, что у нее зафиксирована потеря памяти. Я, разумеется, не считаю справедливым лишать жизни бедную девушку за подобный проступок.       Оги, стоявший рядом с племянником, демонстративно закатил глаза, явно устав от этого спектакля, который становился все более очевидным и неприятным.       Взгляд Наои скользнул по Юине, задержавшись на ней дольше, чем требовалось. Она нахмурилась, сдвигая брови к переносице, не понимая, чего он добивается теперь. Он уже разрушил ее жизнь, выставил на суд, добился обвинительного приговора. Что еще ему было нужно от нее — от человека, у которого, по сути, уже ничего не осталось?       — Что же вы предлагаете? — с подчеркнутыми скепсисом поинтересовался один из старейшин, и в его голосе отчетливо звучало раздражение, смешанное с вынужденной вежливостью. Все присутствующие прекрасно понимали: члены трех великих семей пользовались особым положением, их влияние простиралось далеко за пределы зала суда, и открытое противостояние с ними редко заканчивалось чем-то хорошим.       Наоя выдержал короткую паузу, позволив вниманию сосредоточиться на себе, затем изобразил задумчивость, придав лицу почти детское выражение, и, слегка выпятив нижнюю губу, приложил ладонь к подбородку.       — Даже не знаю… — протянул он, будто подбирая слова. — У клана Зенин сейчас как раз ощущается нехватка прислуги. Думаю, она могла бы… загладить свою вину. Службой.       Слова упали в пространство зала тяжелым грузом. Юина ощутила, как внутри все обрывается: глаза расширились от потрясения, дыхание сбилось, и на короткий миг она вовсе забыла, как следует вдыхать воздух. Мысль о том, что ее судьбу так легко перекроили в чье-то удобство, оказалась оглушающей.       На несколько секунд повисла напряженная тишина. Старейшины переглядывались, явно не испытывая желания открыто одобрять подобное предложение, однако сама формулировка, выверенная и поданная в выгодном свете, пришлась им по вкусу.       — Хм…       — Это… более мягкая мера.       — И она будет находиться под постоянным контролем благородного клана.       Тихие реплики перетекали одна в другую, пока внезапно их не разрезал резкий, холодный голос Юины, в котором не осталось ни страха, ни сомнений. Она сама удивилась тому, откуда в ней взялись силы, но слова прозвучали четко, громко и ясно, достигнув каждого угла зала:       — Я не буду служить.       Все взгляды мгновенно обратились к ней. Юина приподняла подбородок и искривила губы в выражении открытого презрения, глядя прямо в глаза Наое, от одного присутствия которого ее выворачивало.       — Тем более такому идиоту, как ты.       Следом разразился хаос. В зале поднялся шум, посыпались крики, голоса перекрывали друг друга, порядок рассыпался под напором возмущения. Даже Оги, до этого сохранявший отстраненность, резко обернулся и уставился на Юину с выражением неподдельного отвращения, не веря собственному слуху.       Старейшины заговорили разом, их возгласы накладывались друг на друга, наполняя помещение гневом и угрозами:       — Закрой рот!       — Как ты смеешь говорить так в присутствии члена благородного клана?!       — Ты забываешь свое место, девчонка!       — За такие слова тебе следует отрезать язык!       Юина стояла неподвижно, не отводя взгляда. Ей вновь стало безразлично все происходящее — крики, угрозы, возможные последствия. Единственное, что приносило ей странное, горькое удовлетворение, заключалось в осознании того, что перед самым концом она все-таки сумела сказать правду в лицо мерзкому Наое и не склонить голову. И этого ей оказалось достаточно.       Ей до боли хотелось увидеть на лице ненавистного Наои хоть тень растерянности, оскорбленное изумление, сбитую маску самоуверенности — любую эмоцию, которая доказала бы, что ее слова достигли цели и задели его по-настоящему. Однако реальность оказалась куда более горькой: в ответ она увидела лишь все ту же самодовольную ухмылку, от которой внутри поднималось вязкое раздражение. И все же Юина была уверена, что, несмотря на внешнее спокойствие, он не ожидал подобного дерзкого заявления и не просчитал этот момент до конца.       В следующую секунду зал суда захлестнул оглушительный гул голосов, крики и возмущенные возгласы слились в единый шумовой поток, в котором терялось все — и слова, и мысли, и ощущение реальности. И именно в этот момент двери помещения распахнулись резко и без предупреждения, нарушив хрупкое равновесие происходящего. Юина вздрогнула, ее тело отреагировало раньше разума, когда по воздуху прокатилась волна чужой проклятой энергии — мощной, непривычной и одновременно странно знакомой.       Ее сердце пропустило удар. В этом присутствии было что-то тревожно родное, вызывающее отголоски воспоминаний, и в то же время это ощущение казалось новым, непрочитанным, пугающим своей силой. Мысли спутались, дыхание сбилось, и Юина поспешно обернулась в сторону дверей, повторяя движение остальных присутствующих в зале.       Взгляд ее застыл, а челюсть непроизвольно опустилась, когда она увидела того, кто нарушил ход суда.       — Я что-то пропустил?       Юине не почудилось и не привиделось — перед ней действительно стоял Годжо. Он выглядел изнуренным до предела: без привычных темных очков, с растрепанными окровавленными волосами, в рубашке, пропитанной кровью, которая уже успела потемнеть и засохнуть, оставив на лбу липкие следы и протянувшись по коже к глазу и щеке. Его внешний вид производил тревожное впечатление — человек, прошедший сражение и тем не менее появившийся здесь, в самом центре судебного зала, в момент, когда решалась чужая судьба. Сам факт его присутствия вызывал целый рой вопросов, на которые никто не осмеливался ответить вслух.       — Заседание суда запрещено прерывать! — пронзительно выкрикнул один из старейшин, не скрывая раздражения и растерянности. — Где охрана?! По какому праву ты сюда вошел?       Годжо, однако, не выказал ни тени внимания к этим возгласам. Его взгляд, холодный и светящийся, медленно скользил по залу, выискивая знакомое лицо, пока наконец не остановился на Юине. Их глаза встретились, и на несколько коротких мгновений он замер, оценивая ее состояние и происходящее вокруг, после чего сделал несколько шагов вперед, окончательно пересекая границу дозволенного и входя в помещение.       — Они не захотели меня пропускать, — небрежно сообщил он, его голос прозвучал удивительно беззаботно на фоне общей напряженности. — Пришлось показать им пару трюков. Не волнуйтесь, жить будут.       В зале повисла тяжелая, настороженная тишина. Присутствующие слишком хорошо знали, кто стоит перед ними. Имя Годжо Сатору давно перестало быть просто именем — оно обросло слухами, страхами и опасениями. Обладатель Шести Глаз, редчайшего дара, гений, появление которого случается раз в тысячу лет и неизменно приносит беспокойство тем, кто привык управлять и контролировать. Для старейшин его существование не сулило ничего хорошего.       Его сила была предметом бесконечных обсуждений и пересудов. Говорили о нем повсюду, не стесняясь и не понижая голоса, приписывая ему и его другу Гето способности, выходящие за пределы привычного понимания. Именно поэтому многие предпочитали держаться от них подальше, избегать прямых столкновений и не испытывать судьбу. Старейшины не были исключением — никто из них не желал оказаться тем, на ком будут проверять правдивость слухов, особенно после того, как второкурсник без особых усилий устранил охрану и спокойно вошел в зал суда.       Оги почувствовал, как внутри закипает раздражение. Фраза о неуважении уже готова была сорваться с языка, настойчиво требуя выхода, но он сдержался, прилагая к этому почти физическое усилие. Конфликт с кланом Годжо был последним, в чем сейчас нуждались Зенины. Их положение и без того оставляло желать лучшего из-за скверного характера нынешнего главы клана, и намеренно обострять отношения с другими великими семьями означало бы действовать против собственных интересов.       — Мне кто-нибудь все-таки объяснит, что здесь происходит? — с откровенным, почти праздным любопытством поинтересовался Сатору, медленно продвигаясь в центр зала и оглядывая выстроенные по кругу ширмы, за которыми скрывались старейшины, чье присутствие ощущалось даже сильнее, чем их голоса.       Ответы посыпались сразу, перебивая друг друга, накладываясь, создавая ощущение заранее заученного обвинительного списка.       — Эта девушка обвиняется в совершении тяжкого преступления: она хранила у себя палец Двуликого.       — Кроме того, она солгала о своем происхождении.       — Согласно установленным правилам, за подобное полагается смертная казнь.       — Однако представители клана Зенин предложили более милостивую меру наказания.       Годжо медленно приподнял светлую бровь, и в этом жесте читалось неподдельное изумление, смешанное с насмешливым недоверием, будто услышанное не укладывалось в его представление о здравом смысле.       — Да вы шутите, — отозвался он и, не дожидаясь разрешения, закинул руку Юине на плечи с той же непринужденностью, с какой обычно обнимал приятелей, — она хоть и зазнайка, но не настолько умная, чтобы строить планы по уничтожению мира.       Юина растерялась. Она не понимала, что происходит и чего он добивается. Сатору и раньше отличался странным поведением и своеобразным отношением к окружающему миру, но сейчас в нем чувствовалось нечто иное — полное отсутствие колебаний, спокойствие, граничащее с дерзостью. Его взгляд был слишком ясным, слишком уверенным, лишенным даже намека на осторожность, и именно это пугало сильнее всего.       — Палец Двуликого — это не пустяк! — резко возразил один из старейшин.       Годжо мгновенно изменился. Он убрал руку, выпрямился, его поза стала собранной и строгой, а голос, когда он вновь заговорил, утратил прежнюю легкость.       — Тогда, — заявил он. — я возьму ее под свое попечительство.       Слова прозвучали настолько неожиданно, что в зале на мгновение воцарилась оглушительная тишина.       Что?       — И если в дальнейшем она действительно окажется угрозой, — продолжил он, не отводя взгляда и не давая никому вставить ни слова, — вся ответственность ляжет на меня. Целиком.       — Какая еще ответственность? — недоверчиво переспросили из-за ширм.       Годжо чуть склонил голову, и в его голосе появилась холодная решимость.       — Я разрешу вам казнить меня.       Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и необратимые, окончательно ломая привычный порядок вещей и давая понять каждому присутствующему, что происходящее вышло за пределы обычного суда и стало чем-то куда более опасным.       Наоя с силой сжал кулаки, ощущая, как унижение и бессильная ярость скапливаются в груди плотным, удушающим комом. Все происходящее ранило его куда глубже, чем он был готов признать. Оги же, стоявший неподалеку, напротив, мечтал лишь об одном — поскорее покинуть это место, пропитанное позором, напряжением и явным перекосом сил, где привычные правила перестали работать.       Наоя не мог понять, не мог принять и тем более смириться с тем, что Годжо Сатору — человек, которым он искренне восхищался, на которого равнялся, чью силу и положение считал недосягаемым идеалом, — встал на сторону этой девушки. Защитил ее. Выбрал ее. Почему он вообще обратил внимание на это, по мнению Наои, ничтожество? Почему позволил себе вмешаться ради нее? Эти вопросы разрывали его изнутри, и лишь остатки самообладания удерживали его от того, чтобы сорваться и попытаться уничтожить источник своего унижения в виде отвратительной шлюхи здесь и сейчас.       Старейшины тем временем начали переговариваться вполголоса. Их приглушенные реплики перекликались между собой, создавая гнетущее ощущение закулисного решения, принятого не из убеждений, а из страха. Было очевидно: никто из них не верил, что Годжо просто развернется и уйдет, оставив все как есть. Более того, в их глазах это вмешательство начинало выглядеть удобным выходом. Он сам взял на себя обязательства. Он сам предложил цену. А значит, возможная угроза получала четкую точку ответственности.       — Я понимаю, почему вы так беспокоитесь о порядке, — вновь заговорил Сатору, и его голос прозвучал ровно, без насмешки, но с тем оттенком уверенности, который заставлял прислушиваться. — В конце концов, это именно мой клан помог вам занять ваши места.       После этих слов напряжение в зале достигло предела, и старейшины замолчали окончательно. Юина физически ощутила, как воздух стал тяжелее. В сказанном не было прямой угрозы, но смысл читался без труда — напоминание, предупреждение, аккуратное давление на самое уязвимое. Ей стало ясно: это была манипуляция, выверенная и опасная. Годжо действительно был безумен. Она не понимала, о чем он думает, зачем берет на себя такую ответственность, какие цели преследует. Попечение, угрозы, обещания — все это казалось лишенным логики.       — Обвинение было выдвинуто кланом Зенин, — недовольно пробормотал один из старческих голосов, доносящийся из-за ширм, в котором чувствовалась усталость от происходящего и раздражение из-за нарушенного хода заседания. — Имеются ли возражения? Согласны ли вы с предложенной мерой наказания?       В зале повисла краткая пауза, после чего Наоя сделал шаг вперед, заранее подготовив выражение безупречной невинности, и заговорил мягким, почти певучим тоном, в котором сквозила показная доброжелательность.       — Если Годжо-сан готов лично взять на себя всю ответственность, то, разумеется, возражать не о чем, — произнес он, старательно подбирая слова и выдерживая нужную интонацию. — Я всего лишь хотел предложить вариант, который бы избавил Совет от ненужного кровопролития.       Слова прозвучали гладко, выверенно, без единого изъяна, однако их истинный смысл был очевиден для тех, кто умел слушать не только ушами.       — Воистину благородный жест, — с подчеркнутой вежливостью отозвался Годжо, позволив себе легкую улыбку, в которой не было ни капли искреннего одобрения. Он перевел взгляд в сторону ширм, оставляя Наою за спиной и давая понять, что прекрасно понимает природу этого показного великодушия.       Однако старейшины оказались именно теми, кем Юина их и представляла в глубине души, — людьми, цепляющимися за свои кресла и привилегии, боящимися потерять власть больше, чем нарушить справедливость. Поэтому следующие слова прозвучали для Юины почти нереально:       — Хорошо. Мы пойдем на уступки из уважения к твоему клану.       — Но ты дал слово, Годжо Сатору.       — Она должна находиться под твоим присмотром.       Юина не сразу осознала смысл сказанного. Сознание отказывалось принимать происходящее.       Что… что это сейчас было?       Все завершилось слишком быстро, слишком неожиданно. С появлением Сатору привычный ход суда рассыпался, и Юина не успела до конца осознать, что смертная казнь отменена, что приговор, к которому она уже внутренне приготовилась, больше не существует. Мысль о том, что она будет жить, не укладывалась в голове.       Неужели старейшины настолько трусливы? Или влияние Годжо действительно столь велико? Ответы на эти вопросы перестали иметь значение в тот момент, когда с ее запястий сняли печати и развязали путы. Она ощутила свободу внезапно, почти болезненно, и, с трудом сдерживая дрожь, медленно размяла затекшие пальцы и руки, все еще не веря в реальность происходящего.       Все… закончилось?       Юина сделала неуверенный шаг вперед, по-прежнему пребывая в состоянии оглушенности, и лишь в этот момент до нее окончательно дошло простое, пугающе хрупкое осознание: она осталась жива. Не по чуду, не по милости судьбы, а из-за решения, принятого в последнюю минуту, из-за чужого вмешательства, смысл которого она пока не могла постичь до конца.       — Надеюсь, ты оправдаешь доверие Годжо, — процедил Наоя, поравнявшись с ней у самого выхода и не меняя своего безупречно миловидного выражения лица. Его слова прорвались сквозь плотно сжатые зубы едва слышным шипением, рассчитанным на то, чтобы остаться тайной для окружающих, и особенно для Сатору, которого в этот момент отвлекли подошедшие маги. — Второго шанса тебе могут и не дать.       Юина не сразу поняла истинный смысл этой фразы, но внутреннее чувство опасности отозвалось мгновенно. Она ясно осознала одно: покой для нее закончился еще до того, как начался, и присутствие Зенинов в ее дальнейшей жизни станет постоянной, гнетущей тенью, от которой невозможно будет укрыться.       После этого их попросили покинуть зал суда как можно скорее.

***

      Когда они вышли на улицу, над ними раскинулось черное ночное небо, густо усыпанное холодным светом далеких звезд. Картина была по-настоящему величественной и редкой по красоте, однако сейчас Юина не могла заставить себя задержать на ней взгляд дольше мгновения — мысли были слишком тяжелыми, а пережитое не отпускало, цепляясь за сознание тревожными отголосками.       Поначалу они шли молча. Юина смотрела в спину Годжо, отмечая каждый его шаг, и в голове у нее невольно возникали вопросы, на которые она не находила ответов. Откуда эта кровь, запутавшаяся в его волосах и въевшаяся в ткань рубашки? Что с ним произошло за то время, пока она находилась взаперти? И почему его проклятая энергия ощущалась настолько иначе — глубже, плотнее, мощнее, чем прежде? Он оставался тем же человеком внешне, но внутренне изменился до неузнаваемости, и Юина, умеющая чувствовать проклятую энергию куда тоньше большинства, остро улавливала эти пугающие перемены в его сущности.       Когда они отошли достаточно далеко от здания Совета и перед ней наконец открылись знакомые очертания территории колледжа, освещенные редкими фонарями, Годжо внезапно остановился так резко, что погруженная в собственные мысли Юина едва не врезалась ему в спину, успев притормозить в последний момент.       Он обернулся, поставив руки по бокам, и посмотрел на нее с таким выражением, которое ясно давало понять: сейчас последует разговор, от которого не получится уклониться.       — Язык проглотила? — без стеснения поинтересовался он, окидывая ее оценивающим взглядом и добавляя с привычной прямотой: — Вид у тебя, конечно, не последней свежести.       Юина подняла глаза и встретилась с его взглядом. Даже в ночной темноте они светились ясно и пронзительно, лишенные привычной преграды в виде очков, и в этот момент в животе у нее возникло странное, тянущее ощущение. Она слишком редко видела его глаза такими — открытыми, ничем не сокрытыми — и от переизбытка чувств разум на короткое мгновение утратил ясность.       Какие же у него красивые глаза.       — Ты не должен был делать этого, — все же вырвалось у нее, и голос прозвучал хрипло, с надломом, выдавшим усталость, пережитый стресс и долгие часы молчания.       Вокруг не было ни души. Пространство заполняли ночная прохлада, стрекот сверчков и редкие звуки ветра, гуляющего между деревьями.       — Знаю, — отозвался Сатору, по всей видимости, прекрасно понимая, к чему она клонит, и с усталым жестом закатил глаза, после чего снова двинулся вперед. Юине ничего не оставалось, кроме как пойти следом.       — Но ты… ты ведь даже не знаешь, кто я такая! — возразила она, ускорив шаг и заговорив слишком громко, не в силах понять, как он смог взять на себя такую ответственность, не зная всей правды. Она и сама с трудом осознавала происходящее, а его уверенность казалась ей необъяснимой и пугающей.       — О, я знаю достаточно, — весело подметил он, подняв палец и начав загибать его, перечисляя пункты один за другим. — Ты грубая, упрямая, не умеешь держать язык за зубами, постоянно вляпываешься во всякие неприятности и понятия не имеешь, как устроен этот мир.       Слушать подобное было неприятно, и Юина лишь искривила губы, ясно выражая свое недовольство и желание возразить, хотя слов не нашлось.       — Значит, ты не из их системы, — продолжил Сатору уже серьезнее.       Юина растерянно моргнула.       — Они сказали, что я могу быть опасной.       — Для них — да. Ты не вписываешься в их порядок. А все, что не вписывается, они предпочитают ломать.       Юина опустила голову, ощущая, как на плечи давит тяжелая, почти невыносимая вина за все произошедшее, за каждое принятое решение, за каждое промедление и недосказанность, которые в итоге привели к этому кошмару. Ее шаги стали медленнее, движения — скованнее, и она невольно держалась чуть в стороне, будто не решаясь идти с ним наравне.       — Я… — начала она негромко, подбирая слова с трудом и ощущая, как горло сжимается. — Я знаю, что не должна была держать у себя такой опасный артефакт. Я понимаю, что виновата. Мне следовало сразу во всем признаться, не тянуть, не надеяться, что все обойдется само собой. Я подставила вас. В первую очередь я подставила сенсея… Он собирался стать директором, и я даже не представляю, как это отразится на его репутации. А теперь я втянула во все это и тебя.       Она говорила сбивчиво, но искренне, и с каждым словом чувство стыда лишь усиливалось. Однако, заметив, что Годжо не реагирует, не отвечает, не перебивает, даже не смотрит в ее сторону, а уставился куда-то вперед с задумчивым выражением лица, будто мысли его ушли далеко за пределы происходящего, Юина нахмурилась и осторожно окликнула его:       — Ты вообще слушаешь меня?       Похоже, ее раскаяние не занимало его ни в малейшей степени.       — Как думаешь, я выглядел эффектно? — неожиданно спросил он.       — Что?       Ее глаз едва заметно дернулся. Неужели это действительно то, о чем он размышлял в этот момент?       — Ну… — протянул он, проводя ладонью по волосам и на мгновение прикрывая глаза, явно прокручивая в голове недавнюю сцену, — внезапное появление, весь в крови. По-моему, впечатляюще.       Юина почувствовала, как лицо начинает пылать от нарастающего раздражения, которое она изо всех сил пыталась сдержать. Он спас ее жизнь, это невозможно было отрицать, и она понимала, что должна проявить благодарность и уважение, но его легкомысленное поведение делало эту задачу почти невыполнимой.       — Ты можешь хотя бы сейчас быть серьезным? — вырвалось у нее, прежде чем она успела себя остановить.       — Алый мне к лицу, — беззаботно отозвался он, даже не сбавляя шага.       Юина шумно выдохнула, ощущая, как терпение трещит по швам.       — Ты самый несерьезный человек, которого я знаю.       — Зато самый надежный, — ответил он с легкой самодовольной ноткой. — И, разумеется, сногсшибательный.       Его слова повисли в ночном воздухе, подчеркивая этот странный, почти абсурдный контраст между пережитым ужасом и его непробиваемой уверенностью, от которой Юина не знала — смеяться ей или окончательно выйти из себя.       — Меня могли казнить, а ты шутишь, — сказала Юина, и в ее голосе прозвучала обида, от которой она не смогла избавиться, даже стараясь сохранить самообладание. Она отвела взгляд в сторону, больше не в силах смотреть на его слишком уж самодовольное и до неприличия красивое лицо, которое сейчас раздражало ее куда сильнее, чем следовало бы.       — Вообще-то, я тебя от этой казни спас.       Юина нахмурилась, ощущая, как внутри поднимается новая волна противоречивых чувств.       — Ты ведь даже не знаешь, сделала ли я что-то на самом деле.       — Не переживай, — не задумываясь, отвечал он. — Ты слишком умная для невинной жертвы.       Юина резко остановилась, и на несколько секунд пространство между ними будто застыло вместе с ней.       — То есть ты сделал выбор, даже не разобравшись во всем? — медленно проговорила она, поворачиваясь к нему. — А если я действительно совершила что-то по-настоящему опасное?       Сатору лишь равнодушно пожал плечами, будто этот вопрос не имел для него особого веса.       — Я сделал выбор задолго до того, как ворвался в зал суда.       Юина внимательно посмотрела на него, пытаясь уловить в его лице хотя бы намек на сомнение или скрытый расчет, но не нашла ничего, кроме уверенности. Она не могла поверить, что кто-то способен принять решение в ее пользу так просто, без выгоды, без тайного умысла. Он рисковал всем, открыто бросив вызов Совету, и ей хотелось понять, что именно им двигало.       — Ты вообще понимаешь, какую ответственность взял на себя? — спросила она наконец.       Сатору снова пожал плечами, и этот жест выглядел настолько будничным, что Юину пробрало неприятным холодком.       — Только то, что ты теперь официально моя проблема.       Юина замерла на мгновение, столкнувшись с его притягательным, живым взглядом, в котором не было ни шутки, ни сомнения, а затем отвернулась, не зная, что чувствовать — благодарность, тревогу или нечто иное.       — Почему ты сразу не сказала? — после затянувшейся паузы, уже заметно успокоившись, спросил Сатору более серьезным тоном, в голосе которого исчезла привычная насмешливость.       По спине Юины пробежался холодок, и это ощущение оказалось слишком резким, чтобы его игнорировать.       — Я думал, мы доверяем друг другу.       — Я доверяю, — поспешно возразила она, даже слишком быстро, не успев толком сформулировать мысль. — Просто… я не хотела втягивать вас. Это не ваша забота.       — Уже моя, как видишь.       Юина сжала пальцы, ощущая, как внутри нарастает противоречивое раздражение.       — Знаешь, если тебе так тяжко, мог бы и не брать на себя такую ответственность.       — Ты можешь просто поблагодарить меня? — спросил он прямо. — Почему тебе обязательно нужно огрызаться?       — Благодарю! — резко бросила Юина и снова отвернулась, чувствуя, как сердце колотится излишне громко, отдаваясь в ушах. Она уже не до конца понимала, что говорит и зачем, теряясь в собственных реакциях.       Они находились наедине, обсуждали вещи, которые не принято произносить вслух, и от этой близости разговоров ее бросало в странное, приятное состояние, в котором все внутри переворачивалось. Что с ней происходит? Она ведь давно знает Сатору, это не должно было выбивать ее из колеи. Тогда почему она ведет себя так, почему не может взять себя в руки?       Ответ напрашивался сам собой, и от этого становилось еще хуже. Это чувство в груди и животе, необъяснимое, сбивающее дыхание, не имело рационального оправдания и потому пугало больше всего.       Она понимала, что ведет себя неправильно — слишком резко, слишком несправедливо по отношению к человеку, который пошел на такой риск ради нее, не требуя ничего взамен. Осознание этого давило на совесть тяжелым грузом. Ей следовало извиниться, признать свою неправоту, попытаться загладить вину, потому что в глубине души Юина была уверена: она не заслуживает такого отношения, не заслуживает этого поступка и тем более — человека, который оказался рядом в самый страшный момент.       — А почему ты весь… в крови? — вопрос сорвался с ее губ непроизвольно, раньше, чем она успела его обдумать, и Юина тут же поняла, что это совсем не то, о чем собиралась спросить. Но ей отчаянно хотелось продолжить разговор, удержать эту тонкую нить близости, поговорить с ним еще немного — здесь, в тишине, пока рядом нет никого и ничто не вторгается в их пространство.       — Долгая история, — отозвался он небрежно, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном. — Я расскажу тебе, как только поем. Я дико голоден!       Юина невольно усмехнулась краешком губ, но почти сразу вновь вернулась мыслями к тревожному.       — За тобой теперь будут следить, — напомнила тихо, — как и за мной. Я…       — Не бойся, — перебил ее Сатору. — Пока ты со мной, тебе ничего не грозит.       Он сказал это просто, без пафоса и лишних слов, и именно поэтому фраза задела ее куда сильнее, чем он мог предположить. Это было совсем не то, что она пыталась выразить, и все же эти слова, сказанные вскользь, неожиданно согрели ее изнутри, оставляя после себя странное, щемящее ощущение. Нижняя губа Юины едва заметно дрогнула, и Сатору тут же это заметил, закатив глаза с преувеличенной усталостью.       — Если ты сейчас заплачешь, то я точно передумаю и сдам тебя обратно старейшинам.       — Очень смешно, — проворчала она, пытаясь держать голос ровно, хотя внутри все дрожало и балансировало на грани срыва.       На самом деле ей безумно не хватало именно этого. Ощущения заботы и безопасности, уверенности в том, что кто-то стоит рядом и готов защитить, не выдвигая условий и не ожидая платы. Это чувство было для нее почти незнакомым и одновременно пугающе близким, тем, в чем она нуждалась всю жизнь, даже не позволяя себе признаться в этом вслух. Ей было важно услышать эти слова и, пусть с трудом, позволить себе их принять.       Юина… всегда жила иначе. Она отдавала себя полностью — без остатка, без оглядки, без ожидания благодарности. Каждую частицу своего внимания, сил и тепла она направляла тем, кто нуждался, не задумываясь о собственной цене. Она привыкла быть крайней, той, кто примет на себя боль, вину и ответственность, лишь бы увидеть облегчение или довольство на лице нуждающегося.       И потому услышать подобное от Сатору значило для нее куда больше, чем простое обещание. Он ничего не просил, не требовал и не ставил условий — он просто предложил защиту и покровительство. И в этом жесте скрывалось гораздо больше, чем он сам, возможно, осознавал.

***

      Оставшуюся часть вечера Юине пришлось провести, бесконечно извиняясь перед друзьями, и каждое произнесенное слово давалось ей тяжелее предыдущего. Она просила прощения за то, что не рассказала о пропаже артефакта сразу, за то, что позволила страху и сомнениям взять верх, за письмо, которое теперь казалось ей до абсурда нелепым и неуместным — письмо с прощаниями, с тихим принятием конца, вместо предупреждения и просьбы о помощи. Она корила себя за то, что выбрала молчание, а не доверие, даже понимая, что в тот момент просто не нашла в себе сил поступить иначе.       Сенсея по-прежнему нигде не было видно, и Гето, понизив голос, предположил, что тот сознательно избегает такой скорой встречи с некогда обвиняемой, не желая лишний раз привлекать к ней внимание старейшин, особенно после всего произошедшего. Эта мысль только усилила чувство вины, тяготившее Юину.       Ребята, впрочем, уверяли ее, что вовсе не злятся, пусть и с явным намерением дать понять, что подобное больше не должно повторяться. Они говорили, что до смертной казни дело бы все равно не дошло, что она слишком себя накрутила, и старательно пытались отвлечь ее разговорами и шутками, возвращая хоть какое-то подобие привычной жизни. Они сидели в столовой, когда Годжо наконец привел себя в порядок после душа и с поразительным аппетитом начал опустошать одну тарелку за другой, будто восполняя все, что потерял за последние дни. Разговор постепенно стал легче, живее, и Гето рассказал о миссии, на которую они с Сатору отправлялись, не упуская деталей.       Годжо, разумеется, тут же подхватил рассказ, дополняя его красочными подробностями и не скрывая удовольствия от собственного повествования. Он между делом сообщил, что значительно продвинулся в освоении Безграничности, упомянул технику Обратного Вращения — Красного, и в целом без особой скромности перечислил все, чему научился за последнее время. Он рассказал, что сразил чрезвычайно опасного киллера, а затем, не теряя ни минуты, отправился прямиком в зал суда. Позже он уже сам, без утайки, пересказал Гето и Шоко все, что произошло во время заседания, и на это Гето только устало усмехнулся, заметив, что сомневаться в безумии Сатору причин больше не осталось.       Юина же чувствовала себя странно отстраненной от происходящего. Все казалось нереальным, лишенным четкости и смвсла, чужим переживанием, которое по непонятной причине выпало именно ей. Она слушала, кивала, иногда улыбалась, но внутри оставалась пустота и хаос, с которыми она не могла справиться в шумной компании.       — Я пойду к себе, — наконец произнесла она, осознав, что отчаянно нуждается в одиночестве, в тишине и возможности разобрать по кусочкам беспорядок, царивший в ее голове.       Гето с Годжо переглянулись, и последний едва заметно подмигнул другу, ясно давая понять, что собирается рассказать всю сокрытую правду, как только Юина уйдет и перестанет быть рядом.       — Я провожу ее, — тихо сказала Шоко, поднимаясь со своего места, и без лишних слов последовала за подругой, оставляя позади шум столовой и разговоры, которые Юине сейчас были не по силам.

***

      Переступив порог своей комнаты и закрыв за собой дверь, Юина ощутила странное, почти оглушающее состояние, при котором привычное пространство вдруг воспринималось иначе, глубже и непривычнее, чем прежде, и в этом ощущении было нечто тревожно-торжественное, будто она действительно пережила что-то окончательное и вернулась сюда уже после конца. Комната была прежней — те же стены, тот же воздух, тот же приглушенный свет — но встречала она ее уже с другим сердцем, с другой тяжестью в груди, с осознанием, что назад пути больше нет.       — Напугала же ты нас, — произнесла Шоко с нарочитой непринужденностью, присаживаясь на деревянный стул и закидывая ногу на ногу. — Хорошо, Годжо оказался там вовремя.       — Все из-за чертовых Зенинов, — прошипела Юина сквозь стиснутые зубы, с силой сжимая ткань покрывала так, что костяшки пальцев побелели, после чего провела ладонью по лбу, пытаясь унять головную боль и внутреннее напряжение.       — Ага, они те еще засранцы, — без колебаний согласилась Шоко.       — Что мне сказать сенсею? — спросила Юина, и в этом вопросе слышалась неуверенность, перемешанная с виной.       — Правду, — пожала плечами Шоко, словно речь шла о самом очевидном решении. — Сенсей добрый. Он все поймет.       Юина кивнула, принимая этот ответ, но тревожное чувство никуда не делось. Напротив, оно только усилилось, давя изнутри. Что-то было не так. Она ощущала это всем телом, каждым нервом, каждой мыслью. Шоко не зашла бы сюда просто так, не стала бы задерживаться и поддерживать разговор без причины, и это осознание не давало покоя.       — Я, наверное, приму душ, — наконец сказала Юина, больше чтобы заполнить паузу, чем из настоящего желания уйти прямо сейчас.       В ответ не последовало ни слова. Шоко опустила взгляд и медленно, устало выдохнула, и это молчание насторожило Юину больше некуда.       — Кенто с Хайбарой еще не вернулись? — осторожно спросила она, пытаясь нащупать причину этой внезапной тяжести.       — Нет, — тихо ответила Шоко. — К завтрашнему утру должны прибыть.       Тогда что? Мысли беспорядочно заметались в голове Юины, не находя ответа. Что происходит? Что она упускает?       — Я… — Шоко запнулась, в ее голосе прозвучала непривычная для нее меланхолия. — Мне нужно кое в чем признаться.       Юина широко раскрыла глаза, не успев даже задать вопрос, когда Шоко поднялась со стула и вышла из комнаты, оставив после себя напряженное ожидание. Долго ждать не пришлось: дверь открылась вновь, и Шоко вернулась, держа в руках знакомый предмет.       Юина узнала его сразу.       Ее тетрадь.       Ту самую, в которой хранились вернувшиеся воспоминания, обрывки прошлого, мысли, страхи и правда, которую она никому не осмеливалась открыть. Брови Юины резко взметнулись вверх, а на лице застыло выражение неподдельного изумления, граничащего с шоком.       — Я не должна была этого делать, — виновато продолжила Шоко, сжимая тетрадь чуть крепче. — Но в последнее время ты вела себя странно. Я боялась, что мы упускаем что-то важное и теряем тебя.       Юина ощутила, как по телу разливается тепло — медленно, осторожно, но настойчиво, вытесняя остатки холода и напряжения, накопившиеся за последние дни. В груди стало легче дышать, а плечи, наконец, опустились, потому что пришло осознание, почти священное по своей значимости: тетрадь, о существовании которой она уже успела забыть и которую мысленно давно похоронила, не оказалась ни у Зенинов, ни у старейшин, ни в чужих руках, где ее прошлое превратилось бы в приговор. Она была здесь. В безопасности. У близкого человека. Человека, которому можно было доверять.       — Шоко, я… я так рада, что она у тебя! — вырвалось у нее с неподдельным облегчением, и Юина, не задумываясь, шагнула вперед, обвивая руками шею Иэйри, прижимаясь крепко, почти отчаянно, не веря собственным глазам и тому, что этот кошмар обошел ее стороной.       — Ты это серьезно? — растерянно спросила Шоко, не сразу находя, куда деть руки и куда направить взгляд.       — Я боялась, что она попала не в те руки, — выдохнула Юина, отстраняясь лишь затем, чтобы осторожно взять тетрадь, когда-то отнятую у нее, и сжать ее пальцами, ощущая знакомую тяжесть и шероховатость обложки, подтверждающие реальность происходящего.       Шоко замялась, неловко почесала затылок, явно не зная, как правильно реагировать на такую бурю эмоций, и на мгновение в комнате повисла пауза, наполненная растерянностью.       И все же Юина не могла не спросить.       — Ты… читала?       Шоко опустила взгляд и медленно переступила с ноги на ногу, собираясь с силами, прежде чем ответить.       — Я… не полностью. Мне жаль, — тихо произнесла она и осторожно коснулась холодной ладони Юины, пытаясь этим жестом выразить все то сожаление, которое не умещалось в словах. Она никогда раньше так не плакала, как тогда, когда читала эту тетрадь. — Мне так жаль, что тебе пришлось через все это пройти.       — Спасибо, — ответила Юина, чувствуя, как внутри поднимается волна тихой, сдержанной грусти. Она давно приняла свое прошлое и смирилась с ним, но любое упоминание по-прежнему отзывалось болезненно, задевая то, что так и не успело зажить до конца.       — Но я не стала читать дальше, — прошептала Шоко, заметив внимательный, полный эмоций взгляд Юины. — Потому что так нельзя.       Эти слова остались между ними, тихие и искренние, закрепляя то, что было куда важнее любых признаний — доверие, которое не требовало объяснений.       Несколько секунд между ними тянулись мучительно долго, наполняя комнату плотной, почти осязаемой тишиной, в которой каждый вздох звучал слишком громко, а мысли становились излишне четкими.       — Я… я не знаю, как такое вообще возможно, — наконец продолжила Шоко, и в ее голосе прозвучала вина, смешанная с искренним потрясением. Юина невольно затаила дыхание, не представляя, к чему приведут следующие слова. — Но я остановилась на твоей встрече с… Двуликим. Дальше читать я не стала. Это касается только тебя. Прости меня еще раз.       По спине Юины пробежался резкий холодок, заставивший мышцы напрячься, а пальцы сильнее сжаться на обложке тетради. Имя, произнесенное вслух, отозвалось внутри тяжелым эхом, поднимая из глубин памяти то, что она так старательно пыталась удержать под замком.       — Ты сама решишь, что делать со своей правдой, — тихо подытожила Шоко, подводя черту под разговором, который требовал не слов, а времени.       Юина опустила взгляд на тетрадь в своих руках, на знакомую обложку, в которой было заключено слишком много боли, ошибок и воспоминаний, не предназначенных для чужих глаз.       Сукуна.       Даже здесь, в этой жизни, в этом теле и этом времени, он продолжал тянуться за ней, оставляя за собой цепочку последствий, страхов и разрушений. Все ее беды, все испытания, весь этот кошмар начинались с его иссохшего пальца и замыкались на нем одном. Осознание этого наполняло ее яростью, глубокой и выжигающей, не оставляющей места сомнениям.       Она ненавидела Сукуну всем своим существом.       Когда Шоко все же ушла, оставив ее одну в комнате, Юина долго сидела неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию и собирая в себе решимость, которая давалась тяжело и болезненно. А затем, не позволяя себе колебаться, она приняла решение — тяжелое, окончательное и не подлежащее пересмотру.       Она сожгла тетрадь.       Пламя медленно пожирало страницы, превращая строки, пропитанные прошлым, в темный пепел, и вместе с ними исчезали воспоминания, вина и груз той жизни, от которой она решила отказаться. Юина позволила себе отпустить все: ошибки, страхи, боль и ту правду, которая могла и уже чуть не разрушила ее настоящее.       Больше никто и никогда не узнает эту ужасную правду. Она буквально начинает жизнь с чистого листа.       А Сукуну она больше никогда не встретит — разве что только в самых ужасных кошмарах.       Оно и к счастью.