Кузя. Упырь. Метро.

— По чью душу собираешься ставить свечку? — спросил Пётр Семёнович, присаживаясь рядом. Я посмотрел на него и в одно нажатие стёр поисковый запрос: «разновидности современных свечей». Пётр Семёнович поднял бровь, ожидая ответа. Он знал, что я услышал его сквозь рёв метро. Этот долговязый кучерявый человек с первого дня знакомства обращался ко мне на «ты», будучи при этом всякий раз в напряжении и держа руки в карманах. — Лампочки лопнули, — ответил я, складывая ноутбук. — Ищу, чем осветить квартиру, а всемирная сеть предлагает либо деталь дизельного двигателя, либо целительные суппозитории. Может, у тебя есть то, что мне нужно? — Ты прекрасно видишь в темноте, да и огня терпеть не можешь... Могу предложить сыворотку, если требуется. — Пётр Семёнович вытащил из кармана блестящий металлический цилиндр и повертел его между пальцами. — Мерси, но поддерживать человеческий облик я наловчился. Полагаю, вполне сносно. — Чтобы быть человеком, недостаточно соответствующе выглядеть, — проговорил Пётр Семёнович, пряча сыворотку. — Я не только выгляжу, но и веду себя соответствующе. Хожу на работу, читаю новости, пью кофе. Я убрал ноутбук в рюкзак. Поезд замедлял ход. Что-то Петру Семёновичу от меня было нужно. Что-то он хотел узнать, ходил вокруг да около, принюхивался и боялся. — Большинство делает точно так же, — сказал Пётр Семёнович, скользя взглядом по проплывающей за окнами платформой. — Но далеко не каждый достоин носить гордый титул Хомо Сапиенс. Нужно нечто особенное. — Мы оба знаем, что во мне есть особенного, — сказал я и почувствовал, как глаза наливаются желтизной. Поезд остановился. В вагон зашла Наташа. Лёгкая, воздушная, в розовой куртке с капюшоном. Лицо её скрывалось под слоем тонального крема, придавая Наташе вид скорее школьницы, нежели существа сверхъестественного. Я давно поражался этой её способности наносить косметические средства так, чтобы походить на человека, в то время как многие из людей целенаправленно кромсали внешность, становясь всё менее похожими на себя. В памяти пронеслись облавы, погони и долгие ночи за документами. Я улыбнулся. Мы с Наташей работали в одной команде. Даже среди подобных нам мы выделялись. Наверно, потому Пётр Семёнович и собрал нас вместе. Меня, со страшными жёлтыми глазами, Наташу, со вздёрнутым белым носом, и Варю, с копной жгучих красных волос. Надо бы зайти к Варе в кофейню после работы, поболтать о прошлом... — Привет, Кузя, — Наташа уселась напротив, положив на колени пузатый мешочек-косметичку. — Привет, сестрёнка, выглядишь потрясающе, — сказал я и с трудом подавил улыбку. — Не остри, братик, я всегда так выгляжу, — отозвалась Наташа. — Говорят, ты плохо себя вёл. Напугал машиниста, остановил поезд. — Враньё, — я развёл руками. — Разве не имеет порядочный человек права на личную жизнь? Я лишь обличил того, кто пытался это право нарушить. — Во-первых, ты далеко не порядочный, а во-вторых… — Давайте сегодня без склок, — перебил Пётр Семёнович. — Кузя, будь добр, приведи глаза в норму. Слежка была инициативой одной особы из Белого Сестринства, а не моей, и я прослежу, чтобы подобное не повторилось. Выводи людей. Отправляемся. Я вздохнул, привычным жестом стал массировать глазные яблоки, сгоняя с них желтый цвет, и повёл плечами. Лампы в вагоне мигнули. Пассажиры засуетились, зашептались, повскакивали, похватали вещи и спешной походкой высыпали на платформу. Двери за ними закрылись — вагоне остались только мы. Поезд сдвинулся и, набирая обороты, пополз в туннель. Когда состав окружила подземная тьма, Пётр Семёнович встал, подошел к поручню, ухватился за него и надавил. Поручень сложился, как рычаг. Раздался короткий лязг. Вагон тряхнуло. Он стал замедлять только вошедший в силу ход, пока совсем не остановился и не замер посреди тёмной норы. Вдалеке стихли рёв и гул уходящего состава. Вагон снова вздрогнул и, словно тонущий фрегат, стал опускаться вниз.