Пролог

США. Штат Юта. Ферма Монкальмов, две тысячи пятнадцатый год День был осенний, дождливый, откровенно плохой. Да чего уж там. Паршивый, вот верное слово. Дождевые капли стекали по окнам, в ливнёвке шумела вода. Ветер хлёстко бил в стёкла, а Бадди сидел в общей комнате и считал, шевеля побледневшими губами. Один — это отец. Два — это мать. Три — это Джо. Четыре — это Джилл. Пять — это жена Джо, Тереза. И он шестой. А больше никого и не было здесь, в их старом доме в Юте, близ Брекенриджа. По пустым коридорам гулял ветер. Перед ним лежало пять трупов, ничем не накрытых, безобразных в своей посмертной жути. Он знал, что ничем бы не помог им — даже своим скудным умом догадался: это невозможно. Случилось непоправимое. Все пятеро заболели. Тут уж ничего не попишешь. Как матушка сказала бы, что Господь дал, то к рукам и прибрал. Бадди, мучимый чувством вины, истерзал себя. Знал, что ничего поделать бы не смог, а понимать не хотел и отказывался. И, с болью глядя в окно, на шумящий вдали лес, думал, что, может быть, надо было дать им укусить себя. И тогда всё было бы по-другому. Минутой назад он размозжил отцу голову кочергой. Её же вонзил пожилой матери прямо в глаз. Размахнувшись хорошенько, врезал братцу ногой в грудь — этот паскудник был больно шустер — и толкнул его за диван, перемахнув следом. Бадди было тридцать три года, отец сказал бы — «возраст Христа», и Бадди был вдвое тяжелее него, пятнадцатилетнего мальчишки, потому оседлал его и забил до смерти той же самой каминной кочергой, которую схватил, как первое попавшееся оружие. Он догадался: то, чем они заболели, это почти что бешенство. Что делают с бешеными животными? Бадди всю жизнь охотился с папашей в лесу и знал, как Отче наш. Их пристреливают, главное — чтоб тебя не цапнули, это уж ясно даже дураку. Ни крови, ни слюны попасть даже на слизистые и маленькие ранки не должно, если не хочешь потом на кого-нибудь бросаться. Пока снаружи били молнии и грохотал гром, в отдалённом от прочих сельском доме, на ферме Монкальмов в Юте, разразилась своя гроза. Бадди разил быстро и наповал, так, что тела только и падали к его ногам. В те минуты он даже не соображал, что это была его семья. Последними Бадди уложил Джо и Терезу. Ему он просто проломил череп, а ей вогнал кочергу между худых грудей и, когда она опрокинулась в своём домашнем халатике на ковёр, и халатик весь задрался, обнажив её бесхитростно тощенькое тело, Бадди попросту наступил ногой в тяжёлом ботинке несколько раз прямо на искажённое болезнью лицо, сделав из него кровавое месиво с уродливыми осколками кости из щёк и переносицы. Потом всё кончилось. Для них. Но, к несчастью, не для него. Господу Богу было всё равно, что происходило на сердце у Бадди Монкальма. Размазывая слёзы и сопли по лицу, он, великовозрастный болван размером с откормленного калифорнийского бычка, сидел в самом углу дивана возле пяти тел и, обняв себя за плечи, покачивался из стороны в сторону. Бадди выл и рыдал в голос. Волосы его, отросшие по плечи, обвисшие вдоль лица сосульками, были мокрыми от пота и их крови. Алые брызги запечатлели особый рисунок на светлой футболке, и он, всхлипывая, быстро снял её и швырнул к чёрту прочь, подальше от себя, как ядовитую змею. Мама лежала лицом вниз. Отец полусидя замер возле кресла. Младший братец остался за диваном. Старший — валялся в ногах. Его несчастная нагая жёнушка раззявила рот, глядя в потолок вытекшим из глазницы единственным глазом, второй Бадди просто раздавил. В открытую дверь дома Монкальмов, думал Бадди, неплохо было бы вот прямо сейчас зайти каким-нибудь полуживым ублюдкам, которых в округе стало очень много. Они наверняка не прочь полакомиться человечиной. Может быть, Господь был бы милостив, и они напали бы на Бадди со спины. Просто вцепились ему в загривок, поближе к шее, к голове, к мозгу, чтоб болезнь быстро парализовала его и превратила в бездушную тварь, жаждущую крови и мяса, и кроме этого — ничего. «Какое, должно быть, счастье, не желать от жизни большего, чем возможности набить своё сгнившее брюхо» — подумал Бадди и закрыл лицо руками, всхлипывая в широкие, большие ладони. Уж по крайней мере, никто из его почивших родственников не терзается горем. Никто из них не мучим виной оттого, что своими руками убил самых близких людей — единственных, кто у него был. Он устало сгорбился и посмотрел на носки ботинок, испачканных в крови Терезы. Что же делать? На каминной полке было много фоторамок с цветными и чёрно-белыми карточками, запечатлевшими разные события в жизни семьи Монкальм. Половина из них в ходе сражения была разбита и уничтожена. Каминная полка — разорена. Ветер, ворвавшийся в дом в незапертую дверь, задул огонь в очаге. Но на стене висел один большой снимок, где все Монкальмы стояли плечом к плечу возле красивой крытой террасы, окружённой зелёной изгородью. Бадди легко нашёл там свою улыбчивую, мясистую физиономию: вон он, слева, самый высокий, черноволосый и загорелый, положил лапищу на плечо Джо и щурится, потому что солнце тогда уж очень било в глаза. Где теперь то солнце? Бадди опустил голову и заплакал.

2

США, штат Юта. Брекенридж, две тысячи пятнадцатый год Рейчел достала с полки тушёнку и поставила её перед сестрой на стол, накрытый клеёнкой. Николь поглядела так, будто Рейчел предлагала ей живую крысу съесть. — Банка просроченная, — заявила она. Один только её тон чего стоил: «Ты с ума сошла, что ли? Хочешь меня отравить?». Рейчел равнодушно поглядела на Николь. — Если не хочешь жрать, не жри, — равнодушно ответила и отвернулась, забрав тушёнку. — Сама съем. — Ну и пожалуйста. — Да уж, пожалуйста. Ничего другого-то нет. Николь встала из-за стола и, цокнув языком, начала шарить по полкам. Рейчел тем временем взяла консервный нож, открыла крышку, сперва проверив, не вздулась ли банка, затем понюхала мясо. Нормальное. Подумаешь, просрочено на месяц. Честеллы недавно сожрали кошку, это, на её взгляд, хуже. Рейчел, взяв ложку, начала есть, искоса поглядывая на белокурую Николь. Они были погодки и в своё время — в обычное время — многим казались почти близняшками: вот такими похожими уродились. Рейчел была годом старше, поневоле осталась среди них и за мать, и за бабушку, и за старшую сестру. Николь, хотя уже и прошло-то порядка трёх месяцев с того момента, как мир полетел ко всем чертям, пусть на самую малость, но оставила свои старые закидоны и очень любила повесить разные заботы на плечи сестры. Вот и теперь Рейчел должна была позаботиться об ужине, потому что пришло время её дежурства. Впрочем, она не могла признать, что, когда дежурила Николь, каким-то невероятным образом в доме почти всегда была еда. Возможно, эта сучка родилась под счастливой звездой, кто знает — но одно точно: сегодня они либо съедят эту просроченную консерву, либо не получат ни хрена, потому что вот уже как три недели им в коротких вылазках не попадалось совсем никакой еды. Сухие завтраки они съели неделей назад. Галеты — вчера утром. Больше ничего не осталось. — Я схожу к Джеку, — вдруг заявила Николь и встала, набросив куртку. — Может, он чего даст. — За каким чёртом ему что-то давать тебе, м? — вскинулась Рейчел и поскребла ложкой по своей половине консервной банки «СПАМ». Затем попробовала то, что было внутри. Вкусно. — Вот твоё мясо, сядь и поешь. — Я не хочу потом сидеть на толчке, или стоять у толчка — неважно, как именно из меня выйдет эта дрянь, — отрезала Николь. — Хочешь — ешь, но, если отравишься, лечить тебя нечем. — Я не отравлюсь, — терпеливо сказала Рейчел. — Сроки у продуктов всегда занижают, ты не в курсе? Николь, не слушая, взяла биту, до того притулившуюся в углу, и хотела было выйти во двор, когда снаружи послышались чьи-то тихие шаги. Она подняла в воздух указательный палец, словно просила Рейчел ничего не говорить, и та мигом смолкла. Медленно встав из-за стола, Рейчел взяла обломок железной трубы, который очень удачно заострила парой месяцев назад, и встала рядом с сестрой. «Слышу пока только одного» — сказала Николь на языке жестов. «Задняя дверь заперта?». «Как всегда». Язык жестов был полезным навыком. Все местные выучили простенькие фразы, чтобы изъясняться друг с другом, если нельзя шуметь. Шумный человек — мёртвый человек, уж такие дела. То, что это был не Джек, и не старик Макнаб, и не Доктор, уже стало ясно, как день. Сёстры притихли, точно кошки, за которыми приехала машина по отлову бездомных животных. В плотно зашторенных окнах теперь бродили кривые, горбатые тени: Рейчел и Николь видели, как они сгущаются вокруг их дома, кружат, ходят, вынюхивают, выискивают что-то. Может, лазейку, чтоб пробраться внутрь. А может, просто услышали звук голосов и пришли на него. Едва передвигая ногами, они обманчиво медленно ползали кругом, такие неторопливые, такие нерасторопные. Но сёстры знали, что это всё чистой воды провокация. Эти твари не так уж медлительны, когда хотят взаправду поохотиться. Домик Рейчел и Николь был достаточно крепким, чтобы зомби пробрались внутрь через какую-нибудь лазейку. Сёстры потратили много сил и времени на то, чтобы укрепить его. Многие комнаты они насовсем заперли, потому что там не бывали, а разбредаться далеко друг от друга боялись. Они не представляли, как приходится их соседям — те-то живут совсем одни. Пока сёстры Кинг молча наблюдали за тем, как зомби бродят вокруг их жилища, один из них потоптался на крыльце, зайдя на террасу, и хриплым, мёртвым голосом прошелестел: — Впусти меня. «Размечтался» — мрачно сказала Николь на безмолвном языке жестов и напоследок показала запертой двери средний палец. Если говорить про жесты в принципе, этот был ну очень выразительным. — Впусти меня, — не унимался зомби. — Я ищу Кэролайн. Где моя Кэролайн? Что-то замыкало у них в мозгах. Что-то заставляло некоторых спустя время шептать то, что они помнили перед самой смертью, а может, то, что волновало их больше всего даже за жизненным пределом. Истлевшими губами он всё талдычил в замочную скважину: — Где она? Где она? Где она? Где она? Рейчел тихо опустила на пол трубу и села рядом, вытянув ноги. Вымученно глядя на квадрат двери, очерченный тусклым светом снаружи, она думала о том, что скоро будет Рождество. Рейчел продолжала вести календарь, зачёркивая один день за другим, просто по привычке — и чтобы не сойти с ума. — Где она? Где она? Где она? Где она? Пыль витала в воздухе крохотными золотистыми частицами, кружилась и парила в столбах света. Рейчел прислонилась затылком к стене, безразлично думая о том, что в этом году очень долго не идёт снег. Обычно он холодной влагой моросил уже к середине декабря, а теперь его не было. Кругом царила сырость, от испарений с земли подымались густые туманы, сопровождаемые резкими порывами ветра и ливнями. Макнаб говорил, что это Господь их наказывает, сначала чумой, потом — тех, кто остался — бурями. Но старик Макнаб вообще частенько вплетал имя Божье в свои нравоучения. Он говорил, что людские грехи дошли до особой черты, и небесные силы за то наслали на человечество Красную Заразу. Красной её в народе прозвали потому, что у инфицированных краснели белки глаз, а перед обращением кровь шла горлом. Макнаб утверждал, что грядёт полнейший конец света — а это всё были так, шуточки. Своим низким голосом, дрожащим от чрезмерного возбуждения, он вещал для всех соседей, потрясая тоненьким «Откровением Иоанна Богослова», и часто цитировал оттуда: «Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли». Потом он приводил обязательный довод, что Юту называют краем четырёх сторон света, и что это и есть житница человечества, потому что радио молчит, телевизор молчит и «больше не слышен глас никого из живущих, и только мы остались здесь, как перволюди, продолжать род человеческий, потому сатана придёт именно сюда, дабы смутить наш дух, и нам следует приготовиться». Джек в такие моменты всегда тихонько шутил Николь на ухо, что Макнабу продолжить человеческий род уже не грозит. Ему было немногим больше пятидесяти, и, хотя он был шустрым и бойким, и вообще-то довольно молодым, но Джек почему-то утверждал, что точно это знает. Зомби поскреблись ещё немного у двери, затем сколотились в большую стаю и поплелись прочь. Они ходили не по одиночке, редко когда можно было встретить только одного мертвеца — потому встреча с ними почти всегда грозила бедой. Сбиваясь толпой голов в двадцать или больше, они брели из одного места в другое, охотясь за теми, кто выжил, чтобы сожрать или пополнить свои ряды. Сёстры Кинг не покидали Брекенридж, где очутились случайно, в общем-то — проездом перед самой бедой, нагрянувшей совершенно внезапно три месяца назад. Джек иногда ходил на дорогу, запруженную навсегда вставшими машинами тех несчастных, что хотели уехать из Брекенриджа и спастись, но образовали громадную пробку из-за множества аварий. Заражённых в первые дни было очень много, и обращались они стихийно — так что весь тридцатитысячный Брекенридж ими просто кишел. Правда, в какой-то момент их стало меньше. Джек, как уже было сказано, ходил на дорогу и месяцем раньше видел, как зомби — множество их — движутся прочь из Брекенриджа. Куда — неясно. Они медленно брели навстречу неизвестности и тёмному будущему, которого у них, по сути, уже и не было. Джек сказал сёстрам и Сивилле, что они влились в огромное стадо из себе подобных на востоке. — Я сперва думал, это темнеют деревья или поле, — поделился он с большим интересом, — а когда поле зашевелилось… я понял, что это были мертвецы. Огромное стадо. Орда. Они стояли и ждали тех, кто шёл из города между машин; ждали очень долго. — Не думаю, что им есть куда торопиться после смерти, — заметила Сивилла. Джек щёлкнул пальцами. — Когда наше маленькое стадо влилось в чужое, они двинулись дальше, на северо-восток, к хребту Уосатч. — А что там? — Ничего особенного. Просто горы. Когда сестёр Кинг оставили в покое, на Брекенридж уже опустились первые сумерки. Николь чертыхнулась. Идти по темноте к Джеку было страшно, пусть он и жил всего-то через два дома, и из окна можно было легко разглядеть конёк его крыши. Но кто знает, вдруг стая ещё торчит неподалёку? Выйдешь себе за ужином, а станешь ужином им. — Что, — хмуро спросила Рейчел, — всё-таки съешь мясо? — Нет уж, — огрызнулась Николь. — У меня в животе, конечно, бурчит, но мозги пока ещё не отказали, как и инстинкт самосохранения. — Ну как хочешь. Николь вернулась на кухню и сделала себе чаю. Заварки было ещё достаточно. Она села за стол, накрытый красной клетчатой клеёнкой, и принялась дуть невообразимо сладкий чай, чтобы хоть как-то заткнуть несчастный голодный желудок. Пока голод можно было перетерпеть, но завтра выйти из дома обязательно, иначе будет только хуже. Рейчел сидела напротив и уплетала консерву. Она могла бы съесть её целиком, но на всякий случай оставила сестре половинку. Жалко будет, если мясо не съесть, пропадёт же. Холодильника у них не было, потому что в городе давно отрубилось электричество. Из-за отсутствующего отопления хранить продукты питания было более-менее удобно, но, тем не менее, Рейчел ещё раз напомнила Николь, что та может выждать полчаса или час, если так уж боится отравиться. Николь фыркнула и легла на диван прямо на кухне. Рейчел погасила керосинку и устроилась по другую сторону. Спали сёстры спина к спине, притащив диван из большой гостиной — сюда. С началом конца света они предпочитали маленькие комнатки, которые просмотреть можно было от одного конца до другого за пару секунд — просторным. Рейчел сунула озябшие руки под мышки, надела капюшон от толстовки. Подумала, как соскучилась по горячему душу, а ещё лучше — по ванне, и что надо бы вскипятить завтра воды и помыть голову, а то сладковатый, противный запах перхоти уже забился в ноздри. Прежде, чем через четверть часа провалиться в дрёму, передумав разные думы — отбой у сестёр был в девять вечера, а подъём в пять часов — Рейчел почувствовала, что в темноте Николь всё же поднялась, а потом заскребла ложкой остатки консервы. Улыбнувшись, Рейчел уснула.