Глава шестая. Мэри

Сколько Бадди жил один после конца всего, столько видел Пастуха. Так уж повелось, что над этими землями они властвовали вдвоём, стараясь никогда не встречаться лицом к лицу. Пастух приходил из ниоткуда и уходил в никуда, теряясь в туманных далях между холмов и предгорий. Силуэт его был хорошо заметен среди согбенных фигур остальных зомби, плетущихся за ним по пятам, как покорное стадо. Порой часами Бадди наблюдал с крыши своего дома за тем, как мертвяки лениво чертили огромные круги близ Пастуха, который стоял, обратив свой белёсый, полуслепой взор на ранчо Монкальмов. Между ними пролегало порядка полутора километров, но при Бадди был бинокль, и он наблюдал за Пастухом так же пристально, как Пастух наблюдал за ним. Иногда Пастух со своей жуткой мёртвой мессой подходил гораздо ближе. Тогда мертвяки были точно речная волна, наплывающая на берег. Их предводитель продвигался вперёд, ближе к ранчо, и зомби неотступно шли за ним. Тогда Бадди мог разглядеть его затканные бельмами глаза в провалах глубоких глазниц, и чёрные грязные волосы по грудь, и худое лицо с выступающими скулами и костлявым длинным подбородком, утратившее всякую человечность. Рослый и худой, облачённый в рваный плащ с высоким воротником, который свисал с его широких плеч, он, истрепленный ветрами с холмов, поеденный смертью, был давним врагом Бадди — и оба хорошо это знали. За своей оградой, за стенами ранчо, подобного скорее оборонительной заставе, чем обычному дому, Бадди чувствовал себя в относительной безопасности. Он на своей шкуре узнал, что Пастух был куда умнее прочих зомби, и не исключал, что умнее людей — тоже. Пастух был хитрым тактиком. Бадди сказал бы даже, охотником. Пока он изучал Бадди так же осторожно, как Бадди изучал его, и оба были всё равно что крупные хищники, занимающие одну и ту же территорию. Иногда Пастух приказывал другим мертвякам подходить ближе к высокому сетчатому забору. Тогда они пытались раскачать столбы, прорвать полосу колючей проволоки, выгрызть и отогнуть от стального каркаса сетку. Они пробовали забраться наверх, карабкаясь друг по другу, и застревали на копьях, штырях и шипах егозы, и резались так сильно, что порой даже оставляли в её острых кудрях конечности — но были достаточно неуклюжими и неловкими, и пока проникнуть во двор Монкальмов не могли. Теми ночами, когда из-за холмов показывался Пастух, Бадди не ложился спать. Он держал при себе большой, тяжёлый колун, не желая пользоваться огнестрелом, потому что это оружие безобразно громкое, а мертвяков здесь ходит много, да и не только их, так что шум поднимать ни к чему. Бадди садился на террасе дома, притаившись в её тени, и часами наблюдал за тем, как зомби с рычанием и стонами грызут сетки и лезут по ним. В такие ночи он особенно часто обходил всю свою немалую территорию и запирал внутреннее кольцо защиты — то ограждение, что примыкало почти к самому особняку, давая некоторое пространство в сто пятьдесят-двести шагов по периметру, чтобы в случае атаки зомби было место, чтобы обороняться, и было место для побега тоже. Пастух никогда не подходил к ограде. Он держался вдали, у края леса, близ туманных сизых троп, подёрнутых мглой. Его фигуру Бадди мог бы узнать из сотен других, поеденных тленом и временем, и порой ему было интересно, что именно Пастух от него хочет и почему так упорно пытается на него напасть. Впрочем, такие ночи были в самом деле нечастыми. Гораздо чаще они лишь наблюдали друг за другом издалека, а потом Пастух уходил прочь, исчезая вместе со своим огромным стадом в заснеженных предгорьях Ташар Маунтинс. Долго его не было здесь. И вот теперь Пастух вернулся вновь. Когда отец и брат были живы, Бадди охотился с ними на оленей вапити, зайцев и птиц, брал лося, дикую свинью и другую дичь, какую разрешали валить в пределах штата Юта. Он хорошо изучил повадки и безобидных травоядных, и опасных плотоядных хищников — от серого волка до пумы. Теперь же Пастух был для него всё равно что непонятным зверем, какого прежде он в своих охотничьих угодьях не встречал. Но Бадди был очень наблюдателен, если того хотел. И знал: однажды он изучит Пастуха так хорошо, что найдёт его слабое место — и тогда врага у него не останется.

*

Наутро, в четыре часа, когда едва-едва рассвело, Бадди умылся, наспех позавтракал кофе и сыром и экипировался в дорогу. Он надел кожаные мотоштаны и «черепаху» на грудь, перевязал бёдра кобурой с двумя пистолетами «Беретта М9», оснащёнными глушителями, и надел ещё одну кобуру на ляжку: там он держал внушительный чёрный нож Боло, похожий на небольшое мачете. Боло был очень удобен для того, чтобы разить цели на длинных дистанциях, не подпуская к себе слишком близко какого угодно врага, живого или мёртвого. Ни с теми, ни с другими Бадди не желал иметь дела, и тем более не желал, чтобы они лишний раз касались его. Он осмотрелся: кругом не было зомби, так что стоило поторопиться, пока дорога чистая — они могли, конечно, притаиться в пролеске, да и на лесных тропах их было много, но Бадди на своём мотоцикле легко отрывался от любой погони и засады. Не в первый раз ему предстояло такое, но в первый он оставлял дома Николь — и внутри него что-то болезненно сжималось от дурного предчувствия. Каждый раз, как он покидал надолго особняк, случалось нехорошее. Бадди и теперь страшился надолго оставлять Николь одну, а того хуже — с Марией. Его пленницы стремились сбежать и рано или поздно изыскивали способы, как это сделать, но дальше леса всё равно не добирались. Там к ним стекались орды зомби, и, если девушек не разрывали на части голодными толпами, то превращали в себе подобных, и это было хуже, чем если бы их просто убивали. Ведь потом, уже мёртвыми, они возвращались к воротам Бадди и говорили с ним, долго говорили — от всего сердца. Так случилось со всеми, но Бадди не хотел бы, чтобы это произошло с Николь. Николь показалась Бадди по-странному разумной. Он сразу счёл её особенной, совершенно ни на кого не похожей: много думая о том, почему она не дралась с ним, как остальные, и не пыталась исцарапать или укусить его, за что все прочие девушки были наказаны голодовкой, Бадди не нашёл ответа, почему так. Держался он с ней внимательнее, чем с другими: хитрый зверь тоже может показаться беспомощным и заискивающим, но, стоит только ослабить верёвки или разжать зубы у капкана, и поминай как звали. Он зашёл к ней в комнату перед тем, как уехать. Тихонько провернул ключ в замочной скважине, ещё тише приоткрыл дверь и осмотрелся. Николь спала у себя в кровати, укутавшись в плед. Она глубоко, ровно дышала, отвернувшись к стене лицом и положив на подушку руки, скрещённые в запястьях. Бадди осторожно перешагнул через порог, поставил картонный стакан с водой и бумажный пакет с бутербродами на пол, возле кровати, а потом присел на корточки возле неё, задумчиво глядя Николь в спину. Волосы её в контрастном свете холодного встающего солнца были что белое золото. Руки казались мрамором. Бадди смотрел и не мог насмотреться: всё ему в ней нравилось, всё было любопытно, всё разжигало в нём интерес и желание узнать её ближе, а ещё лучше — расположить к себе. Как бы это сделать? Бадди почесал в затылке: никаких идей у него не было. Быть может, прежде матушка могла что-нибудь посоветовать ему, но теперь он потерял и её — да и тогда он никогда не обращался к ней с такими просьбами: женщин у него не водилось. Бадди мягко коснулся спины Николь между лопаток, провёл фалангами пальцев ниже. Обычно его все гнали от себя, плакали, кричали, проклинали. Но она была тиха и не просто покорна: от неё он чувствовал что-то, похожее на внутренний приятный свет. С ней и ему хотелось быть другим. Бадди не хотелось уезжать не только из-за неё. Он неохотно покидал особняк, а на промысел буквально заставлял себя уезжать. Он ненавидел всё: и вой ветра в ушах, и долгий путь от дома до города, и копание на складах и в едва ли оставшихся целыми магазинчиках на окраине Брекенриджа. В первое время он так сильно уставал от этого, и был так поражён тем, что творилось вокруг, и своим одиночеством, и тем, что должен был всем заниматься отныне сам, что, спрятавшись где-нибудь между гигантских стеллажей на товарной базе универмага «Уиллоу», плакал в голос, прижав колени к груди, и проводил так час или два, пока не успокаивался. Обычно за волной страха и страшной усталости, апатии и нежелания делать что-либо приходил гнев. В такое время Бадди чаще всего убивал тех, кто попадался на его пути. Прежде Бадди любил одиночество и много времени проводил наедине с собой, занимаясь хозяйственными делами подальше от семьи. В его комнату почти никто не заходил. С ними он встречался на завтраке и ужине; они молились, разговаривали, делились новостями, но к Бадди лишний раз не приставали. Нрав у него был крутой. Бадди не терпел, когда его цепляли без дела. Теперь же он нуждался в семье и людях. Ему не хватало их взглядов, голосов и прикосновений. Своё одиночество отныне он воспринимал как личное наказание и мучился им, влекомый тягой не только душевной, но и плотской. Компанию мужчин он для себя не рассматривал: его тяготило делить с каким-либо чужаком дом. Друзей он не искал, вожака себе — тоже. Про Бадди могли говорить, что угодно, когда во всём мире текла обычная жизнь: что он немного не такой, как все, и не так умён, как большинство, и что он со странностями, и что порой говорит и думает, совсем как большой ребёнок. Но не осталось больше никого в живых из тех, кто знал его и других Монкальмов, к тому же, из Монкальмов он единственный уцелел. А те, кто знал его в новом мире, звали Птицеедом и Стервятником, звали убийцей и похитителем людей — и для них он был неизвестной переменной, чужаком под балаклавой, зверем пострашнее любого мертвяка. Бадди коснулся тыльной стороной ладони нежного местечка между лопаток у Николь и легко погладил кожу. Он не думал, что, даже если она проснётся, то осмелится заговорить с ним. Однако он ошибся и в этом. — Это ты? — сонно спросила она, не оборачиваясь. И тут же почти испуганно добавила. — Что случилось? — Ничего такого, — он не отнял руки, продолжая поглаживать спину Николь, совсем как кошке. — Оставил тебе завтрак, обед. Сегодня уеду до вечера. Он решил пойти ва-банк и признаться честно. Если бы Николь повернулась, он увидел бы, как она оживилась. — Ты отправишься в город? Бадди не ответил на это, а спросил сам: — Что тебе привезти? Чего ты хочешь? Он знал, что в плену его женщины себя изводили: он не знал, как поступить с ними иначе, кроме как запереть здесь, но в четырёх стенах этой комнаты они тихо сходили с ума от отчаяния и безнадёги. Вдруг Бадди остро захотел, чтобы с Николь этого не случилось. Бадди ощутил себя впервые за долгое время почти как на охоте, где нельзя сделать ни одного лишнего движения, иначе можно спугнуть дичь. Может, и стоило бы пойти Николь на уступки, пускай даже совсем небольшие? Не сейчас, конечно, а позже. Много позже. Он ещё об этом подумает. — Ты говорил про мочалку, зубную щётку… — растерялась она. — Я не знаю, честно. Бадди мягко простёр к ней руку, взял лицо в ладонь, почти невесомо продержавшись пальцами за скулы — и повернул Николь к себе. Спросонья она была очень хороша, и он едва сдержался, чтобы не остаться с ней. Ночная мгла на западе и предрассветное солнце кутали холмы в сумрак. Холод снаружи и тепло, которое исходило от молодого тела, так и манил забыть о заботах, отложить их хотя бы сегодня. Бадди знал, как опасны эти мысли и чем они грозят. — Можно не только это, — заметил он и разжал ладонь, пропустив золотистые волосы Николь сквозь пальцы. — А что-нибудь ещё. Николь замялась и молча покачала головой. Тогда Бадди встал, выпрямился над ней, напоследок взглянул сверху вниз. В его лице сразу появилось холодное, отстранённое выражение. Он ничего больше не сказал — только вышел за порог, запер дверь, брякнув ключами, и сошёл вниз по лестнице. Он закрыл дом, выкатил из гаража мотоцикл, оседлал его и рванул прочь, потому что знал: чем быстрее он сделает всё необходимое, тем раньше вернётся домой. Сделать это нужно было засветло, если он хотел выжить.

*

Николь маялась в постели, пока снаружи совсем не рассвело. Свернувшись под пледом, согретым собственным теплом, она глядела в потолок и думала о Рейчел, о Джеке, о Макнабе и всех старых соседях… и соседях новых. О той таинственной незнакомке, пленнице фермы. А ещё — о Бадди. Правда ли он уехал, или только сделал вид, чтобы проверить её? Николь повернулась на бок и сунула под подушку ладонь. Она попробовала снова уснуть: всё было тщетно, покой не шёл, разум требовал немедленно действовать. Но, будучи по природе очень осторожной, Николь решила быть сдержаннее. Когда тусклое белое солнце осветило старые холмы, кажущиеся седыми великанами в зыбком сизом мареве зародившегося утра, Николь поднялась, опорожнила полный мочевой пузырь в ведро, которое Бадди оставил ей под кроватью ещё накануне, и взялась за унылый завтрак. Дома хлеб и сыр были бы для неё настоящим лакомством; теперь не радовало ни то, ни другое. Николь съела один бутерброд, а второй оставила на обед: голод был притуплён то ли потому, что она почти бездействовала, то ли потому, что очень тосковала по сестре. Выпив половину воды из стакана, она поставила его на подоконник и задумчиво опустилась прямо на пол перед окном, в квадрат света, бросавшего светлое пятно на истёртые половицы. Она совершенно не знала, чем себя занять. Теперь у неё была уйма времени, но совершенно никаких мыслей, как быть и каким образом сбежать. У неё не было ни шпильки, ни проволоки, ни иголки, чтобы открыть окно. Оставалось только выбить его. Николь вновь задумалась, в самом ли деле Бадди покинул дом: если она начнёт биться в окно, он её услышит. Она подождала ещё немного, но в коридорах стояла тишина. Николь встала, от нечего делать принялась ходить от одной стены до другой. Она высчитала, что шириной комната была четыре шага, а длиной — восемь с половиной. Совершенно измаявшись и, по собственным ощущениям, прождав чуть больше часа, она принялась наблюдать в окно за двором, но и там всё было покойно. Тогда Николь решила действовать. Она сняла свитер и, обернув его вокруг своей руки, ударила локтем в стекло — сначала робко, просто примеряясь, а потом всё напористее. Но даже злость была бессильной: Николь только ушиблась и, чувствуя пронзительную боль, села у стены на корточки, баюкая свою бедную руку. Когда стало полегче, она принялась ковыряться в щеколдах, запиравших окно снизу и сверху, но ей хватило нескольких минут, чтобы понять: Бадди намертво их припаял друг к другу. Она попыталась сорвать запор, затем поглядела на петли: всё тщетно. Устав, Николь отвела со лба волосы и, выдохнув, критически осмотрела окно сверху донизу: рамы были старыми, массивными; стёкла — толстыми, тяжёлыми, старого образца. Повернувшись к кровати, Николь подумала сломать изголовье и с помощью ножки разбить окно, но мебель здесь была тоже весьма крепкой. Солнце стояло бы уже высоко, если б не тучи, заслонявшие его: судя по ним, скоро выпадет снег. Николь решила немного передохнуть. Сев на кровать, она съела второй бутерброд и допила воду, надеясь, что до вечера Бадди успеет вернуться — если она не сумеет сбежать, конечно. Она надеялась, что сможет отпереть дверь или окно своей тюрьмы не грубой силой, а умом. Для этого нужна была и выдержка. Много выдержки. После быстрого обеда Николь, пораскинув мозгами, решила тщательно проверить всю комнату. Дом старый, рассудила она. Не может быть, чтобы здесь не нашлось ни одного плохо забитого гвоздя, ни одной иголки в щелях между половицами, ничего, словом, что помогло бы ей бежать. Она ощупала свою подушку, сняла с неё наволочку, тщательно осмотрела, но ничего не нашла. Так же поступила с одеялом и матрасом — но безуспешно. Николь решила не огорчаться раньше времени. Свалив всё на пол, она убрала матрас в сторону и обнаружила, что основа старой кровати была сделана из прочного деревянного щита, но вот сам матрас, кажется, оказался пружинным. Она ощупала его и постаралась отыскать хотя бы малейшую дырку в ткани, чтобы добраться до начинки. Николь принялась за работу, устроившись на голой кровати с матрасом в ногах. Ногтями ей удалось мало-помалу оборвать несколько крепких ниток с самого края, но это заняло немало времени. Николь беспокойно смотрела на небо. Часов у неё не было, и теперь их очень не хватало. Хватит ли ей времени теперь сбежать отсюда — вот о чём она думала. Усердно ковыряясь с нитками, она вытащила их и немного распорола матрас, подшитый со всех сторон. Показалась тонкая начинка из поролона и металлические пружины, скреплённые друг с другом в единый каркас. Вот оно! Николь просияла. То, что нужно! Здесь было достаточно проволоки, чтобы она смогла что-нибудь с нею сообразить. Осталось только открепить одну пружину от остальных, а потом убрать всё обратно, как было, на тот случай, если вернётся Бадди. Николь продолжила возиться с пружинами, по форме согнутыми наподобие песочных часов, и почти выломала одну из них, обернув ладонь рукавом свитера и перед тем испробовав каждую пружину на прочность — когда за дверью послышался странный шорох. У Николь душа ушла в пятки. А ну как это вернулся Бадди? Она встрепенулась. Она бы услышала шум его мотоцикла в такой тишине, разве нет? А может, он оставил его в лесу и дошёл до дома пешком? Похолодев, Николь замерла, как воришка, застигнутый с поличным на месте преступления, и её спину прошиб холодный пот. Но тот, кто стоял за дверью, не торопился так сразу войти. Сердце быстро-быстро колотилось в груди. Николь дёрнула пружину раз-другой, рванула на себя, покрутила, и наконец та отломилась. Длиной не больше ладони, она была достаточно острой, чтобы применить её как оружие, но не такой крепкой, как того требовалось бы, чтобы ранить противника серьёзно. Однако Николь собралась с силами и духом. Если что, она бросится Бадди в лицо и вонзит этот обломок ему в глаз! Так просто разменивать свою жизнь она не собиралась и хотела побороться. Сгруппировавшись и ощутив каждую напрягшуюся мышцу в усталом теле, она услышала ещё один шорох — и что-то завозилось в замочной скважине. Николь бесшумно встала с перевёрнутого матраса и скользнула за дверь, притаившись за ней и взяв пружину таким хватом, точно держала нож. Вот сейчас, думала она, жадно наблюдая за дёрнувшейся ручкой. Вот теперь… Дверь отворилась, Николь приготовилась прыгнуть на противника. Она ожидала увидеть высокого Бадди. Тень, упавшая на половицы, замерла на пороге. Затем в комнату сделали несколько шагов. Тогда-то Николь, слыша только громкий пульс, стучавший в венах и отдававшийся по всему телу, бросилась вперёд. Она сбила с ног вошедшего. От страха у неё затмило взор, она плохо соображала, что происходит в первые секунды, но сразу поняла: это был не Бадди. Повалив на матрас своего противника, Николь услышала крик — он был женским — и, когда присмотрелась, пылу в ней поугасло. Да, в комнату вошла женщина. Значило ли это, что она была заодно с Бадди? Николь не знала и не отпускала хватки, вцепившись ей в тёмные короткие волосы с таким дьявольским остервенением. — Отцепись от меня! — отбрыкивалась та, пытаясь свалить с себя Николь. — Отцепись, ну! Стой! — Кто ты такая? — вскричала Николь и сгребла волосы у неё на затылке в кулак. Незнакомка застонала от боли и забилась ещё яростнее. — Чего ты от меня хочешь?! — От…пусти! Но Николь, до того не содействовавшая острую пружину, подняла руку с ней над лицом девушки, и та замерла, прекратив сопротивляться. — Если ты сейчас же не успокоишься, я воткну её тебе в глаз, — пригрозила Николь. — Поверь, я это сделаю. На щеках у незнакомки вспыхнул румянец. В глазах зажглась злость. Она опустила руки, словно подчинившись, и, когда Николь подумала, что взяла ситуацию под свой контроль, ткнула её в бок чем-то острым и твёрдым, так больно, что Николь задохнулась и разжала хватку. Ей показалось, это был нож, не меньше. — Стерва! — воскликнула незнакомка и свалила Николь на пол, наградив её коротким пинком в живот. Затем она быстро забрала у неё из руки пружину. — Вот же… Я хотела тебе помочь, а ты набросилась на меня! Николь поджала колени к груди, стараясь избыть пульсирующую боль в боку. Затем с ненавистью подняла глаза на девушку. — А мне откуда знать, кто ты такая? — бросила она. — Вдруг ты заодно с ним. — Я не с ним, и никто здесь не с ним! Он сам по себе, а все мы — против него. Были, — выплюнула незнакомка и, поморщившись, отбросила пружину в сторону. Звеня, та укатилась под кровать. — Да хватит тебе валяться, это всего-навсего старый шпингалет. И она впрямь показала Николь проржавленный шпингалет, которым оборонялась. Он, видимо, отвалился от окна вместе с креплением. — Недавно у этого ублюдка сбежала пленница, ещё одна такая же несчастная, как мы. Она умудрилась разбить окно и выбраться наружу. Осколков было полно. Она, конечно, далеко не убежала: здесь повсюду зомби, так что её быстро сожрали, но всё же кое-какую службу она мне сослужила. — И девушка с улыбкой подмигнула Николь. — Ублюдок приварил рамы, поснимав все запоры, и не заметил, как я умыкнула один. Он, вообще-то, на редкость внимательный говнюк, но, если его выбить из колеи, как тогда, тоже может сесть в лужу. Николь смотрела ей в лицо и пристально изучала его, стараясь понять, что за человек стоит напротив. Девушка протянула руку: — Я Мэри. Не то чтобы наше знакомство вышло очень приятным. Я пришла всё же облагодетельствовать тебя и надеялась, что ты обрадуешься, а в итоге получила неплохую драку. Николь недоверчиво ухватилась за неё. Мэри помогла встать. Они были примерно одного роста и похожей комплекции, но Мэри казалась шире в плечах и малость коренастее. Темно-каштановые волосы, убранные в хвост, и оливковая кожа — прежде несомненно красивая, но теперь из-за заточения и недостатка в солнце казавшаяся землистой — делали её похожей на итальянку. Возле губ справа была маленькая родинка. Глаза у неё были карие, глубокие, голос — с хрипотцой. — Он тебя запирает? — А как же, — усмехнулась Мэри и с прищуром поглядела на Николь. — Но есть у меня способ выйти из комнаты. — Так просто? — Николь покачала головой. — Ты мне это говоришь так просто? Я убила на это целый день. — Я убила на это несколько недель, — любезно ответила Мэри. — И повидала не одну такую, как ты, несчастную пленницу. Но все они кончали неважно, так что я не думаю, что с тобой будет что-то другое. — Все они мертвы? — Да. И виноваты в том сами. — Мэри покачала головой. — Они отчаянно стремились сбежать отсюда наружу, но никто не учёл, что нужно каким-то образом прорваться сквозь целые стада мертвяков, которые обитают в этих лесах. Приложив руку ко всё ещё ноющему боку, Николь отошла от Мэри. Она не могла понять, чем та ей так не понравилась. Может, виной тому их короткая потасовка? А может, её хитрый, непроницаемый взгляд? Николь не знала, но решила быть начеку. Подняв с пола подушку и встряхнув её, она как ни в чём не бывало потихоньку натянула наволочку. Затем взялась за матрас. Мэри вскинула брови. — Решила привести в порядок гнёздышко? И правильно. Когда Стервятник прилетит домой, он будет очень недоволен твоим планом побега. И кстати: проволоку я бы спрятала. — Спрячу, не беспокойся, — невозмутимо сказала Николь. — А ты, значит, отсюда бежать не собираешься? — Пока что нет, — снова улыбнулась Мэри и дёрнула плечом. — Кто знает, может, и вовсе нет. — В каком смысле? — Николь не без труда перевернула тяжёлый матрас и взвалила его одной стороной на кровать. Мэри стояла неподалёку, скрестив руки на груди, но помогать очевидно не хотела. — В прямом, дорогая, и тебе не советовала бы. Погляди, что творится снаружи: голод, холод, многие мили дороги кругом, а на ней — или живые трупы, или люди куда страшнее них, вроде нашего ублюдка, хотя не уверена, что есть кто-то посильнее него в здешней округе. Так что я не желаю снова там очутиться, особенно накануне зимы. Откуда ты сама? — Из Брекенриджа. — Слышала о нём. — А ты сама? Мэри немного помолчала, словно задумавшись над чем-то, и после сказала, наблюдая, как Николь надевает простыню на матрас. — Из Лихая. Знаешь такой городок? Николь кивнула. Вроде, слышала о нём: он был западнее Брекенриджа, между ним и Фолсомом. — Давно ты у него в плену? — Три месяца, — Мэри снова помолчала. — Дольше, чем Тара и Кэрол-Энн. Они были до тебя и неважно держались: плакали и кричали в первые дни. Меня удивило, что ты тихая. Не такая, как они. Николь ничего не сказала. С Мэри ей не хотелось пока ни откровенничать, ни делиться мыслями: они друг друга совсем не знали. Вдруг всё это — просто проверка Бадди? Как знать. Мэри завела руку за спину и из-за пояса спортивных штанов достала что-то и кинула Николь. Та вздёрнула брови, поймав небольшой свёрток, перевязанный бечевой. — Это что? — Так, мелочь с кухни, — небрежно ответила Мэри. Внутри, на вощёной бумаге, оказались малость зачерствелые, но всё ещё съедобные галеты. Николь к тому времени была бы не против перекусить. — У него в шкафах этого добра полно, — сказала Мэри. — Не думаю, что он хватится их. Главное, уничтожить за собой улики. — И куда мне их деть? — Не знаю. Придумай сама. Открой половицу, устрой там тайник, или спрячь их под простынёй, или разорви бумагу на мелкие кусочки и затолкай между досок. Мне ли тебя учить? — А что ты? — Николь протянула ей галеты, но Мэри отказалась. — Я съела точно такие же. Они весьма недурственные на вкус. Прости, только воды не взяла. Но Николь не стала их есть и положила свёрток на кровать. — Послушай, больше чем это, меня интересует то же, что и остальных, — прямо сказала она. — Я хочу отсюда сбежать. — О! И ты туда же, — хмыкнула Мэри. — Не то чтобы я тебя отговариваю, однако подумай: снаружи действительно бродят толпы зомби. — У меня, в общем-то, нет другого выхода. В Брекенридже остался дорогой мне человек, и я должна к нему вернуться. — Что, несчастная любовь? Тебя разлучили с возлюбленным? — Нет, с сестрой. Мэри пожала плечами, пройдясь до двери. — Это другое дело. Ради мужчины я не советовала бы так сильно рисковать. И, если говорить совсем начистоту, я не хочу быть причастной к твоему бегству. Что, если ты попадёшься ублюдку и проговоришься, кто тебя выпустил? — Не проговорюсь; я умею держать язык за зубами. — Может быть, но пойми, я тебя совсем не знаю. Не думаю, что ты доверяешь мне. С чего тогда мне доверять тебе? Николь признала, что это разумно, и задумчиво сказала: — Что тогда ты предлагаешь и зачем вообще вошла ко мне? Какой в этом был смысл, если не собиралась выпускать? — Товарища по несчастью нужно знать в лицо; к тому же, я любопытна, — мягко ответила Мэри. — Ну и потом, чтобы справиться с ним, мне нужен сообщник, понимаешь ли. Одна я вряд ли сдюжу. — Ты собираешься его убить? — не поверила Николь. — Серьёзно? — Я бы уже давно сделала это, если бы он не держал все двери замкнутыми, а ключи не носил при себе. Представляешь, сколько с ними мороки? Я открыла свой замок шпилькой, а потом нашла на кухне хороший крючок. Если бы могла совладать с остальными комнатами, не было бы проблем, но их слишком много, а мне нужно ещё запирать двери, — разочарованно сказала Мэри. — Казалось бы, что может быть проще, чем незаметно подсыпать ему яду в муку, или сахар, или воду. Но ничего такого не могу найти, а выйти мне удавалось лишь трижды, и то ненадолго. Он редко покидает дом. Сейчас, уж не обессудь, я была занята поисками, и вновь ничего не нашла: так, только старую спальню кого-то из его родственничков. Напоследок решила заглянуть к тебе. Ну что же ты, ешь галеты. Николь села на кровати и надкусила одну. Вкус был пресным, как у лежалого хлеба, но в последнее время случалось, что она ела вещи куда худшие — так что с удовольствием послушно сжевала две галеты. Правда, они были очень сухими, и после них сильно хотелось пить. — Бежать сейчас — не выход, так? — повторила Николь и внимательно поглядела на Мэри. — Так. Если захочешь, я тебя выпущу и останавливать не буду, — заверила та. — Но не сегодня: уже темнеет. Ты просто выйдешь навстречу смерти. К тому же, если он что-то прознает, не поздоровится нам обеим. Но лучше, чем побег, будет продумать план действий против него. — Я не знаю, — усомнилась Николь. — Не думаю, что мы так запросто с ним совладаем. — Если зададимся целью и всё хорошенько продумаем, рискнуть стоит, — сказала Мэри. — Сама поразмысли. Идти нам некуда: наступает первая зима после того, как это случилось, и она будет очень суровой. Единственный шанс — расправиться с ним и остаться здесь, во что бы то ни стало.