Мы обязательно встретимся...

Мы обязательно встретимся, слышишь меня? Прости... Там, куда я ухожу — весна! Я знаю, ты сможешь меня найти, Не оставайся одна...

      Судя по всему, на сумеречном небе начали загораться первые звёзды. Он смотрел ввысь, представляя, как же там живётся — в других звёздных системах? Обычно это его не заботило: он считал такие мысли прерогативой Тейлза. Совсем новое увлечение друга — астрономия и астрофизика давало некоторые плоды и для синего ежа тоже — он научился ориентироваться по звёздам. Конечно, последний раз в местных лесах он терялся Бог весть сколько лет назад — но вдруг получится так, что он очутится где-то, где ещё не был? Возможно, это могло бы помочь.       Тёплый летний ветерок слабо обдувал лицо. Он слышал учащённое дыхание, бег. Это двухвостый лис бежит за ним. Он спокойно ждал, смотря с холма в низину — там, расцветая, пухли неоновые огни огромного механизма, которое возвёл Роботник. Ещё чуть-чуть — и что-то произойдёт. Нечто плохое. Поэтому Доктора нужно было как можно быстрее остановить.       Он сам не знал, почему он считает это опасным. Со стороны казалось, что это просто какой-то большой перегонный механизм. Прибежавший Тейлз также осмотрел всю местность и произнёс неведомые для ежа слова: «Ректификационная колонна».       Его металл отливал чем-то неземным. Какой-то зеленоватый цвет, который при свете вездесущих неоновых ламп как будто двигался, извивался. Такое необычное свойство было замечено и лишь добавляло внутреннего ощущения, что с этим что-то не так.       — Взлетай, спустишь нас вниз, — сказал он другу.       Лис взлетел на своих двух хвостах, Соник зацепился за его руки и они медленно поплыли вниз. Чем ближе они подлетали, тем очевиднее становился тот факт, что никого не видно совсем. Как будто всё было оставлено кем-то давным-давно, даже несмотря на внешнюю новизну диковинного агрегата. Когда же они спустились и встали на твёрдую землю — стало нарастать неведомое чувство тревоги. Внутри груди что-то тлело и ползало, заставляя сердце биться с ощутимым толчком. Каждый удар отбивался в ушах.       Они начали неспеша проходиться по странной территории, на траве которой был очерчен некий круг. Запах стоял достаточно странный — смесь типографской краски и нотки апельсина. Почему-то Тейлз произнёс:       — Так пахнет прошлое.       Он сам не понял, что сказал — сразу же после произнесённого он схватился за голову и упал на колени. Как только подбежал Соник, находившийся неподалёку, друг уже стал медленно подниматься.       — Что случилось? — взволнованно спросил Соник.       — Голова резко заболела и закружилась, — он встал. — Что-то тут нечисто, Соник. Это явно творение Эггмана, но его здесь и не видать.       — Может, он прячется?       — Прячется? — удивлённо возразил лис. — Это не в его стиле.       Вдруг свет отключился. Стало невообразимо темно — лишь еле вскарабкавшиеся звёзды и полумесяц Луны освещали всё их окружающее. И наконец-то донёсся знакомый голос.       — Привет, мой самый главный враг!       На этот раз он был слишком басистым.       — Ты и твой дружок, наверно, думаете, что это я здесь построил? И когда успел? Что ж, Соник, скоро ты всё узнаешь!       Послышался странный гул, исходящий из механизма. Отвратный зелёноватый цвет металла лишь усилился.       — Узри же! Моё новое творение — ЭггСтиратель!       — Что за шутки, Док? — крикнул в ответ Соник. — Что-то не похоже, что эта нелепица сможет меня стереть!       — О-о-о, Соник! Ты даже не представляешь, как ты заблуждаешься!       Откуда-то из глубины, из центра, вырвался чёрный, слегка видимый из-за темноты, широкий луч — очерчивая дугу, он ударил точно по Тейлзу. От удара он отлетел на несколько десятков метров, впечатавшись в сырую землю.       — Тейлз!       — Ну что, теперь как думаешь? Смогу или нет? АХА-ХА-ХА-ХА-ХА!       Его смех был безумнее, чем обычно.       Поняв, что медлить нельзя, он быстро стал вертеть головой из сторону в сторону и нашёл то, что искал: на отполированном металле виднелись какие-то толстые трубы, начавшие испускать какой-то лёгкий дымок. Очевидно, что Доктор прячется где-то в глубине строения, а значит, должен быть и вход. Подумав, что он находится где-то на крыше, он разогнался и прыгнул, на инерции долетев на первого выступа. Зацепившись, он стал раскачиваться, чтобы перепрыгнуть на ту, что повыше.       До носа дошёл запах дыма, что изрыгали трубы. От него у него стала моментально кружиться голова, а перед глазами на тысячную долю секунды стали появляться неясные картинки — их смысл он разобрать не мог, и на то мгновение, когда он их видел, он будто выпадал из реальности. Придя в себя и задержав дыхание, он стал двигаться ввысь, всё также продолжая раскачиваться на каждой «перекладине».       Гудёж усиливался с каждой секундой, и становилось очевиднее, что второй удар не заставит себя долго ждать. Он стал ускоряться настолько, насколько только мог: тратя не больше пары секунд на прыжок.       Он посмотрел в сторону того места, куда отлетел лис — тот ещё не приходил в сознание.       Но ёж не успел: из центра вновь вырвался почти невидимый луч, который ударил как раз в ту сторону, где лежал бездыханный друг.       — ТЕЙЛЗ! — в отчаянии крикнул Соник.       — Хе-хе! — донёсся голос. — Больше такого подарка для тебя не будет! Следующий — ты! И даже не думай, что тебе удастся до меня добраться!       Гнев и печаль смешались в диком коктейле. Выжил ли его товарищ — он не знал. Он, конечно, всегда осознавал: Эггман — безжалостный садист, но подобные издевательства он видел впервые. Им всегда правила сосредоточенность на бою и жёсткое хладнокровие: с какого перепуга он пытается причинить вред тому, кто чисто физически не может ему помешать? Неужели исключительно ради того, чтобы деморализовать своего оппонента? Но он же знает, что это добавит лишь ещё больше гнева! Что здесь происходит?       Машина, презрительно и безжизненно рыча, заряжалась на новый удар.       Он продвигался выше всё быстрее и быстрее, накапливая злость. И вот, когда уже до конца, до крыши оставалось совсем чуть-чуть — машина ударила уже в третий раз. Луч, вновь очерчивая дугу, ударил по собственному же корпусу — но Соник успел увернуться, перепрыгнув на последний выступ. Как только дымка рассеялась он увидел то, что его поразило — на месте удара не было ничего. Даже самой маленькой выемки — всё выглядело так, будто никакого смертельного луча и не было. И это при том, что он сделал с Тейлзом!.. Из чего сделана эта конструкция?!       Когда он вскарабкался на крышу, то сначала не понял, зачем он вообще сюда лез — с виду не было видно ровным счётом ничего. Лишь ещё больше труб, из которых валил дым посильнее, а также каких-то непонятных округлых выступов.       Однако, приглядевшись, он увидел люк: в этом не оставалось сомнений — выпуклая область с ручкой. Только вот... как его открыть? Ведь этот металл не пробивает даже такой мощный луч! На всякий случай попытавшись его пробить, он прыгнул и, скрутившись, попытался на всей своей скорости сломать его. Однако, никакого результата. Ни единого знака о том, что его вообще можно как-либо повредить.       — Что, надеялся зайти ко мне? ХА-ХА! Ты даже не представляешь, сколько я работал над новым материалом! Он непробиваем! А теперь... встань смирно, чтобы меньше мучаться. ПРИМИ СВОЮ СМЕРТЬ!       На какую-то секунду его взяла настоящая паника, но, взяв себя в руки, он тут же составил новый план. Придётся немного поиграть с Костлявой в карты...       Монструозный механизм зарядился, и вот-вот должен был произойти удар. Быстро пробежавшись по крыше, он нашёл нужную точку. Отойдя в сторону, он увидел, как металл раздвигался, и оттуда вырвался очередной смертельный луч. Ловко от него увернувшись, он прыгнул и нырнул прямо в пролёт, откуда вырвался убийственный поток. Люк за ним сразу же закрылся.       На его удивление, внутри было вовсе не темно: всё освещалось красными индикаторами, показывающими заряд. Он оказался в достаточно узком пространстве, в стенах которого были натыканы различные трубы, конденсаторы, а также металлические стрелы. Судя по звукам, машина точно готовилась, заряжая очередной удар. Вокруг стало собираться некое облако, и стоило поторопиться.       Разогнаться, конечно, было негде. Но, благодаря ширине, он стал отскакивать от стены к стене, с каждой секундой набирая всё бо́льшую кинетическую энергию. К его счастью, материал был другим, вполне поддающимся урону.       С каждой секундой пробивая всё более широкую трещину, он заметил, как туман стал рассеиваться и стал появляться достаточно странный звук, напоминавший смесь писка и белого шума. Спустя всего пару мгновений, он пробил стену и вылетел в некое помещение.       Освещение также было красным; ближе к противоположной стене стоял пульт управления и огромный монитор, выдававший сразу несколько кадров с разных камер. Возле него стоял Доктор.       — Чёртов ты поганец! — воскликнул Роботник. — Думаешь, мне это помешает уничтожить тебя?! Ты даже не представляешь, на что на этот раз нарвался...       — Да ну? — усмехнулся ёж. — Скорее я могу тебе сказать то же самое. За Тейлза ты ответишь по полной.       — Думаешь, что сможешь одолеть меня? — он медленно отошёл к панели управления. — Давай проверим.       Он переключил один из многочисленных тумблеров, и сознание Соника «зашаталось» — больше слов для описания этого эффекта у него не находилось. Перед глазами почему-то стали проноситься неизвестные пейзажи, а сердце ускорилось до каких-то сумасшедших ударов в минуту, вызывая странную боль в затылке. Ноги стали подкашиваться. Доктор, насмотревшись этим зрелищем вдоволь, переключил тумблер назад. Всё тут же успокоилось. Однако, началось то, чего синий никак не мог ожидать — паника.       — Что это за машина?! — воскликнул Соник. — Что за галлюцинации у меня были?       — Хе-хе... — Эггман потёр руки. — Это была лишь затравочка!       Он отошёл от панели и стал ходить из стороны в сторону, и его небольшие каблуки на начищенной до блеска тёмной обуви цокали, отдаваясь эхом по всему помещению, что наводило странную смесь успокоения и тревоги — когда две противоборствующие силы сливались в единое, невозможное.       — Полагаю, ты уже заметил, что происходит нечто странное. Нечто... фантастическое. Перед твоей скоропостижной смертью, пожалуй, я тебе объясню, в чём дело. Проявлю долю милосердия, скажем. Ближе к сути. Как ты думаешь, постоянно ли время?       Соник сначала не понял, к чему вообще этот вопрос.       — Я подозреваю, что что бы я тебе не ответил, ты разобьёшь мои догадки в пух и прах. Но что я знаю точно: любой твой план, связанный со временем будет разрушен также, как и тот проект с Пожирателем Времени!       — Ох, то?.. То был прошлый век! Я нашёл кое-что гораздо мощнее и гораздо смертоноснее, чем простая космологическая аномалия. Кое-что, что создаёт саму реальность. Законы, которые никогда не будут постигнуты кем-либо, кроме меня, кроме моего исключительного гения. Даже твой лисий выродок-друг не смог бы понять, что к чему. Не смог бы понять это до конца. А я смог! И именно сегодня, в эту ночь, когда я протестировал всё досконально, до каждого бита информации, ты будешь дезинтегрирован!       — Ты немного безумнее, чем обычно, жирный. А ещё гораздо, гораздо вероломнее. За это ты и поплатишься!       Он размял кулаки и начал разгоняться, однако, Доктор успел подбежать к панели, открыть прозрачную крышку и со всей силы ударить по красной, большой кнопке, как раз в момент прыжка Соника.       В мгновение ока он почувствовал дикую слабость и с грохотом пролетел мимо Доктора, угодив в стену. Скатившись на пол, он понял, что не способен более сопротивляться — тело как будто парализовало. Изо рта потекла кровь.       — Я специально допустил, чтобы ты проник сюда. Ты уже и так догадался, для чего нужна эта машина на самом деле, не так ли? — сказал он полушёпотом с улыбкой.       На ответ сил не было. Взгляд сначала размыло, а потом и вовсе наступила темнота.       — Она способна стирать из времени любое событие, любое существо и любую конструкцию. От неё убежать. Её не уничтожить. Я же сказал: она работает на самых базовых законах Вселенной. А потому у тебя не было шансов изначально.       Слух постепенно пропадал. Он оставался наедине с самим собой.       На какое-то мгновение он вновь пропал из реальности, наблюдая за какой-то картинкой. Он снова не смог разобрать её.       — Прощай.       Лица мелькали слишком часто и слишком ярко, чтобы их запомнить. Тейлз. Эми. Наклз.       Он понял, что что-то видит не сразу. Картинка была, но она никак не обрабатывалась мозгом. Когда же он понял, что он всё ещё жив, что он уже что-то видит, он ужаснулся. Рефлекторно попытавшись закричать от боли, он понял, что рта у него нет — на его месте была плотно натянутая кожа. У него не было рта, но он должен был кричать...       Онемевшие пальцы сами дотронулись до глаз — лишь затем, чтобы понять, что у него теперь нет век. Пародоксально, но глаза не сушились, как будто они постоянно были в каком-то защитном слое... и до него дошло, что это был за слой. Слой слёз.       Тейлз.       Эми.       Наклз.       Лица мелькали слишком медленно и слишком тускло, чтобы их забыть.       Нет. НЕТ!       Время... его больше не существует?       А он сам?.. существует? Даже нет, не так! Существовал ли вообще?..       Лица не мелькали вовсе, и он понял это только сейчас.       В жутком безмолвии он медленно парил в невесомости древних, жутких планет-монстров, и хотя его локация никак не менялась, почему-то мозг обрабатывал рекордное количество информации: мимо него проплывали звёздные системы, галактики, целые параллельные вселенные, рождение и гибель цивилизаций, мегалитические структуры лун Сатурна; его пыль, окрасившая его самого, пролетающие мёртвые космические корабли, и вокруг лишь разрушение, разрушение, разрушение...       В этом мире больше нет жизни. И смерть, яростно кусая себя за собственный же хвост, медленно подходила к своему закономерному концу: даже смерти самой смерти. В этих мирах не осталось ничего, что могло бы спастись, нет ничего, что могло бы пролить свет на эти древние тайны. И при всей своей одичалости, при всей своей неестественности, становилось понятно: это не фантазия, и не галлюцинация. Это будущее. То, что ждёт всех нас.       Вездесущая радиация невозможно огромных звёзд угасала, как и сами звёзды — и всё становилось тусклее, тусклее и тусклее... Чёрные дыры под воздействием излучения Хокинга испарялись, и лишь едкая, чёрная пустота окутывала всё то, что когда-то было живо. Он плыл между этих основополагающих понятий мира далёкого грядущего, что волей-неволей осознавал всю тщетность попыток борьбы за лучший мир. Что все его попытки — лишь миг, лёгкая песчинка в огромной куче вязкого песка. Пылинка.       Да и зачем вообще жить, если всё закончится именно этим? Не нужно храбриться, не нужно искать смысл: его попросту нет. Всё, что остаётся — лишь голое осознание того, что наше время придёт к концу не то, чтобы рано или поздно, а вполне себе быстро. И даже с учётом того факта, что из этих скоропостижных жизней любой цивилизации рождается нечто величественное, нечто, что может оставить след в истории, всё приходит к одному знаменателю: исход. Исход времён, исход цикла жизни и смерти, и Плоть На Кости — её цикл также подойдёт к концу. Потому что в этих хлипких, неустойчивых мирах не может быть чего-то постоянного, а уж тем более — чего-то вечного.       И вся вера, что существовала, любая вера — в добро, в Бога, в бесконечность, всё обратилось в прах.       Когда все эти размышления, выводы, когда всё это проносилось в голове с неистовой скоростью, он начал терять нить связующего звена между собой и реальностью (если это вообще можно было назвать таковой), и незримая тьма окутала его. Он отчего-то вполне ясно различил эту тьму от тьмы космической, окружающего пространства. И пусть у него более не было век, он понимал, что теряет сознание. Сердце билось невероятно медленно. «Вот она», — подумал Соник, — «вот и Костлявая пришла за мной». Размышления и выводы стали превращаться в неясную мешанину, кашу бреда, синаптические пространства заполнялись этой кашей, вязкой, как дёготь: окрашивая всё в чёрный. И когда всё совсем перестало меняться, Смерть пришла... и забрала его.

И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты иль дух ужасный, Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, — Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый, В край, Тоскою одержимый, ты пришёл ко мне сюда! О, скажи, найду ль забвенье, я молю, скажи, когда?» Каркнул Ворон: «Никогда».

      

***

      Никогда.       Это не должно повториться больше       никогда...       Первое, что он понял — сердце бьётся. Второе — он приходит в сознание и слышит чьё-то дыхание. Третье — возвращалась чувствительность конечностей.       Ему никогда не удастся понять, что вообще тогда сработало в нём — черта характера, которая ожила, очнулась после глубокой спячки благодаря фактической смерти? Древний механизм, который давал ему стимул жить? Он не знал. Все мысли, которые занимали его тогда — ярость, смешанная со страхом — два противоречивых чувства, скреплённых вместе убеждением, что он не может проиграть просто так. Нужно было бороться.       Он стал медленно вставать, окончательно придя в сознание. Он перевёл взгляд на Доктора и увидел на его лице целую гамму эмоций, переходящих от удивления к потрясению.       — Что?.. Нет... НЕТ! Ты должен быть мёртв! Тебя же больше не существует!       — Ты ответишь за всё, Эггман, — холодно отрезал ёж.       Окончательно встав, он наблюдал за тем, как Доктор начинает копаться в приборной панели, или что-то пытаясь настроить, или что-то, наоборот, ломая — он не понимал. Ему это и не нужно было.       Подпрыгнув, он применил свой фирменный приём — свернулся в шар; после чего полетел прямо на панель. Роботник лишь успел в последнюю секунду отлететь, чтобы наблюдать за тем, как его детище уничтожается.       Он бил по всем основным системам: по клавиатуре, по мониторам, по кнопкам и рычажкам. В конце концов техника начала искрить, выходя из строя. Остановившись, он посмотрел на своего оппонента — тот лишь смотрел на ежа, на его действия, и на его лице отчётливо читались страх и злость.       Синий приготовился к последнему удару — на этот раз по той самой красной кнопке.       — Чт... Нет! НЕТ! СТОЙ! ТЫ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, К ЧЕМУ ЭТО МОЖЕТ ПРИВЕС--       Но было слишком поздно. Финальный удар — и панель загорелась.       Это и было переломным моментом.       Он сначала не понял, что произошло: всё застыло на месте. Доктор, искры и огонь, вообще всё. Да и сам ёж будто тоже застыл: в шоке.       Пройдясь, он попытался что-либо сделать: проверил панель, проверил, реагирует ли Доктор на движения. Ничего. Мир действительно застыл во времени.       А стук сердца в ушах становился всё громче и громче.       Но затем он заметил, что начинались некие микродвижения: мимика Роботника изменилась, огонь стал еле-еле, но двигаться. Обрадовавшись, что всё вот-вот придёт в норму, он почти и не заметил, как тьма в глазах стала сгущаться.       Он понял, что всё плохо только тогда, когда вновь почувствовал сильнейшую слабость в теле, слух и зрение стали пропадать, а сам он — уходить в неизвестную реальность. Последнее, что он увидел — Доктор, стоящий на месте и моргающий глазами.

***

      Сколько он здесь? Он не помнил. Что случилось? Он не понимал.       Вокруг была лишь гнетущая, липкая и абсолютно неизвестная тьма. Но он не ослеп: он видел контуры своих конечностей. Поначалу он бегал из стороны в сторону, кричал, пытался пробить воздух, но спустя часов шесть (по внутренним ощущениям), он понял, что всё это абсолютно бесполезно. В итоге он просто лёг и заплакал. В ушах неприятно звенело от тишины, что окутывала всё его дрожащее от страха тело.       Он пытался расставить все точки над «i». Что мы имеем? Некое фантастическое устройство Доктора, которое стирает навсегда из временного потока всё, что нужно оператору. Доктор применил его, и этот момент стал переломным: он очутился где-то, хотя, как подсказывало подсознание, верным определением будет «когда-то». Он и сам не знал, почему всё то, что он увидел, он отнёс к будущему. По всей видимости, в этом была какая-то своя, научная логика. Вероятно, это один из эффектов полного стирания из временного потока. Чёрт, вот бы сейчас услышать мнение Тейлза, он в этих делах эксперт...       Тейлз.       До него дошло — он не знает, что с Тейлзом. Да и если честно признаться — что произошло в принципе. Всё, что ему было известно, так это то, что он остался совершенно один — наедине со своим главным страхом. Страхом одиночества, забвения и пустоты. Здесь нет никого, кроме его самого и его мыслей. Ёж осознавал, что если ему придётся быть здесь до скончания времён, то он просто в какой-то момент забудет всё, что с ним было, погрузившись в пучину безумия. Возможно, только в таком состоянии он будет способен увидеть своих друзей — в виде галлюцинаций.       В те недолгие мгновения пребывания в далёком будущем он также чувствовал эти ощущения. Почему-то когда он пришёл в полную ясность ума, в реальном мире, всё увиденное им будто стёрлось из памяти. Мозгу казалось, что он просто отключился, а когда ёж пришёл в сознание — то прошло просто какое-то количество времени без каких-либо видений. Но теперь, пребывая здесь, в пространстве без времени, всё увиденное вернулось.       И с каждым мгновением он погружался во всё бо́льшую и бо́льшую апатию, не только не представляя, как ему выбраться из этой тьмы, но и как вообще бороться, чтобы попытаться выбить шанс на выход: какой толк от всего этого?..       В какой-то момент он решил встать и пройтись, чтобы тело перестало ломить. Тогда-то он и заметил странную вспышку вдалеке.       И на какое-то время все его размышления о тщетности бытия отошли на второй план. Он не хотел здесь оставаться. Он хотел видеть друзей, пусть даже если им и отмерено немного времени в этой монструозной хронологии неизвестной вселенной в неизвестных метапространствах. Ноги сами начали развивать привычную ему значительную скорость.       Когда он добежал, то увидел огромную дыру. Не глядя, он прыгнул в неё. Глаза рефлекторно зажмурились от яркого белого сияния. На смену кромешной демонической тьме пришёл будто чистый ангельский свет. Но это было единственным изменением: вокруг всё также ничего не было. Правда, шум в ушах стал гораздо отчётливее, принимая самые различные фантастические формы, не поддающиеся описанию. Поняв, что вполне логичным решением было бы побегать и по этому измерению, в надежде что-либо найти, он выбрал случайное направление и отправился в путь. Вдруг это какое-то переходное пространство, позволяющее выбраться в реальность?..       Отвратительное безмолвье вскоре сменилось непонятным звуком, чем-то напоминающим работу двигателя внутреннего сгорания. Начал доноситься запах сожжённого дизеля. Приглядевшись, он смог увидеть некую странную конструкцию, стоящую где-то вдалеке. Он максимально быстро добрался до неё.       Звук и запах исходили от этого... строения. На вид — обычное высокое и слегка широкое зеркало, позади которого выходил чёрный дым. Правда, посмотрев на него сзади, он не обнаружил каких-либо труб. Вернувшись назад, он увидел то, чего не смог разглядеть с самого начала: у «зеркала» не было никакой поверхности, и в него свободно проходила рука. Он обратил внимание на то, что было внутри: девять коробочек, на которых были изображены различные системы тела: кости, селезёнка, печень, почки, желудок, лёгкие, сердце, мозг. А под ними — тоненькие линии, напоминающие струны, очень туго натянутые и на вид очень хрупкие. Вверху всего этого были непонятные нечитаемые символы неизвестного языка, посмотрев на которые в голове Соника почему-то возникло лишь одно слово: «Роботник».       Поначалу его одолело смятение: он не понимал, что это вообще может значить. Что это за зеркало? Души? Почему непонятные символы в голове выстроились в стройное слово нестройного человека само по себе, без каких-либо сопутствующих мыслей? Почему эти линии... такие хрупкие?       почему жизнь человека так хрупка?       На какое-то из бесконечно долгих мгновений в этом отвратительном месте он вспомнил лицо того, из-за кого он оказался заперт здесь. Это непомерное эго, эта черта характера — идти на крайние меры, пытаться добиться своего, несмотря ни на что: до поры, до времени, Соника это веселило, ведь под рукой всегда была игрушка для битья и веселья, но с каждым разом Доктор становился всё безумнее и безумнее, пересекал черты, подходить к которым он не должен был совершенно... Именно из-за него он здесь. И он отделался лишь испугом, он никак не ответил за свои деяния. Он попытался убить его лучшего друга — Тейлза! Ему наплевать на ценность жизни! Он готов предавать! Он... его не должно существовать!       В момент ярость закипела где-то внутри Соника — первое настоящее чувство за всё то время, что он пребывал здесь, чувство, которое отличалось от грусти, тоски, страха, ужаса, чувство, которое делало его... живым.       живым, как раньше.       Он взорвался самым громким криком, который только мог издать за всю свою жизнь, вымещая всю злобу, что в нём накопилась:       — НЕНАВИЖУ!       С невероятной простотой и энтузиазмом он принялся рвать тонкие струны «души»: ломая кости, перемалывая их в труху — разрывая на части лёгкие; кровь стучала в его ушах, пока чужая текла ручьём... Туго натянутые струны лопались со звоном битого хрусталя, на котором он потом с удовольствием бы станцевал, празднуя Смерть, празднуя Месть. Ему потребовалось всего двадцать секунд, чтобы отнять чужую жизнь. Ему потребовалось всего одна вспышка гнева, чтобы перейти черту, которую он не обещал Вселенной не переходить. Но теперь и Вселенной нет и не будет, и теперь его самого нету, да и не было, кажется, никогда.       Его отдышка звучала в этом месте как канонада пушечных выстрелов. Налитые яростью глаза видели, как лопнувшие струны потянули вниз за собой коробочки с символами систем тела. И двигатель внутреннего сгорания заглох навсегда, прекратив выпускать в мир свой чёрный дым — единственный смысл его работы; больше эта машина никогда произведёт работу.       А когда он остыл, как и его визави, он понял, что мир схлопывается, и что его вот-вот вынесет куда-то за пределы белого бельма в несуществующем мире. Он почувствовал невероятную усталость; как тело распадается на молекулы, и сознание стало медленно таять, как мозг в своей же черепной коробке. Он понял, что сейчас он либо вернётся назад, либо не вернётся уже никуда вовсе.       Но последнее, что он понял — это то, что он слышал до жути знакомый крик давнего врага, испытывавшего самую страшную боль в своей жизни...

***

      Когда его выбросило обратно в мир, он был в отключке. Через сколько он проснулся — он не понимал, но был невероятно рад снова увидеть что-то, кроме бесконечной черноты или бесконечного бельма. Он был рад снова почувствовать и вдохнуть родной воздух Мобиуса. Слышать звуки природы, которую он всегда боготворил. Чувствовать под собой нечто реальное.       После того, как он открыл глаза — он увидел сумеречные проблески странного неба, которое он не знал. И запах, который он вдыхал, был странным — настолько отличающимся, что он даже и не знал, что думать. С каждой секундой в голове всё чаще и чаще стала пробиваться странный обрывок фразы: «И вот, настало утро...»       Утро действительно наставало. А на горизонте показались всполохи Нового Времени, наполненного чужими людьми, чужим окружением... вдалеке показался белоснежный, красивый, но совершенно незнакомый город, утопающий в солнечной неге. Там была жизнь. Там был свет. Неведомые проекции чужих технологий и плавно переливающиеся цвета остроконечных шпилей, устремлённых куда-то выше самих облаков, куда-то в само небо. А само небо... теперь было смыслом его жизни. Это путешествие сквозь Время изменило его навсегда.       Но с течением времени, сквозь птичье щебетание, сквозь вздохи блаженной природы, он услышал нечто, что было ещё роднее: звуки войны. Не надо было быть гением, чтобы понять, что в этом райском месте, наступило, возможно, самое тяжёлое утро в жизни всего города вообще. Там явно шла ожесточённая битва.       А где битва — там и он.       До него быстро дошло, что Судьба дала ему второй шанс — он появился там, где вновь может попытаться изменить ход истории, обратить всё в свою пользу. И хотя отвратительные воспоминания космической пустоты и бездны, а также явное понимание того простого факта, что он не может ручаться не только за временную линию, в которую он вернулся, но и вообще за реальность происходящего, также довольно скоро он понял, что такой переполох мог устроить только один человек, имя которого он был готов скандировать в яростном припадке самой сильной ненависти, на которую он только способен. Эггман. Он каким-то чудом выжил.       Пазл, вероятно, сложился — Судьба дала ему шанс для того, чтобы он закончил то, что начал. Этот день станет последним в жизни Доктора. Он сам не знал откуда, но к нему вернулся странный, — присущий только ему, — безнадёжный оптимизм: что дать столь сильный (судя по канонаде взрывов и грохоту пушек) отпор могли дать только его друзья. А раз они живы, значит, и он теперь будет жив. Нельзя было терять ни секунды — его вера в хорошее будущее, судя по ощущениям, было готово растаять в любую секунду. Он рванул с места с такой энергией, с которой, кажется, ещё никогда такого не делал.       У него не заняло много времени добраться до мегаполиса, усеянного цветущими садами на крышах и мостах меж зданий — никто и никогда не смог обогнать его, Соника — сверхзвукового ежа, задачу которого он определил себе сам — спасать остальных от зла, которое всегда будет существовать в этом мире. Кажется, что возвращение в мир живых вернуло ему его стальной стержень, находившийся внутри — то, без чего он сам не мог нормально существовать вообще. К его собственному удивлению, твёрдое убеждение, слепая вера, что он всегда будет решителен, смел, бесстрашен, что его ярковыраженная установка лидера никуда не исчезнет, оказалось лишь простым заблуждением: как только он попал в ужасное поле Безвременья, попутно пронаблюдав ужасы грядущего, все эти качества испарились. И только сейчас до него дошло, что всё это время делало его тем, кто он есть — друзья. Те, на кого он всегда может положиться. Они и будут являться главным смыслом его жизни.       Он был уже на въезде в город, когда наткнулся на ещё одну самую ужасающую картину в его жизни. Снова. Множество трупов — от мала до велика — убитые или самым жестоким способом, что можно себе представить, или в результате массовой резни с применением огнестрельного оружия: все они лежали с флагами, оружием, личными вещами у постамента, который в высоту был сам как двухэтажный дом. На гранитном обелиске было высечено его имя, и имя самого близкого друга на свете — Тейлза. Надпись гласила:

«Тому, кто был рядом: от того, кому он обязан всем. Хвост».

      Его словно окатило ледяной водой. И сердце вдруг на секунду остановилось — точно также, как в тот момент, когда Эггман его стёр из пространства-времени. Внезапная уверенность, слепой оптимизм, вера в то, что его друзья живы, что только они могут сражаться с проклятым Доктором, сменилась железной, противной, но упрямой логикой: нет никаких достоверных фактов того, что его догадка была действительно верна. Ведь он так и не узнал, выжил ли Тейлз после того удара неведомым лучом. Он не знал, что случилось после того, как он пропал: смогли ли остальные дать отпор тому, кого, кажется, мог победить только он сам? Не был ясен и временной промежуток, в которой его закинуло: это могло быть такое будущее, в котором он уже никак бы не смог помочь своим друзьям. Всё указывало скорее на то, что он...       опоздал.       Он не хотел думать, что могло стать с Тейлзом, с Наклзом, с остальными. Он не хотел знать, как именно они могли погибнуть. Он не хотел даже на секунду задумываться о том, что они пережили, когда поняли, что он, вероятно, уже никогда не вернётся в настоящий мир. Но все эти мысли шли сами собой, и из проклятой головы они совершенно не хотели уходить — лишь острое желание застрелиться давало надежду на то, что этот поток невыносимых домыслов может остановиться. Слёзы стали наворачиваться как-то сами собой. Казалось, что он вновь умер. Казалось, что он...       вновь потерял себя.       Это проклятое время, над которым он до недавнего (по собственным циркадным ритмам) вообще никогда не задумывался, эта проклятая абстракция, которой мы все отмерили себе жизнь, кажется, только продолжало смеяться над обычной пылинкой, воплощённой в тлеющей плоти под клеткой из вонючей кожи, насылая на него беды сути бытия: ему больше не удастся вновь увидеть близких, которых он так любил. Но внутри что-то продолжало щёлкать — что-то, что хотело вести его вперёд, не смотря ни на что. Возможно, главным двигателем была та простая мысль, что он в любом случае не может оставить в беде тех, кто участвовал в ней и тех, кто от неё бежал. А возможно, в нём ещё тлело то самое чувство, которое и делает нас разумными, невероятно жестокими и невероятно сентиментальными одновременно — надежда.       У него не было выбора, и не появится, вероятно, уже никогда. Так что пересилив себя, свои отвратительные мысли, смахнув горькие слёзы, которые он точно ещё не раз будет пускать, он ринулся дальше, вглубь, сквозь небоскрёбы и их крыши, пробираясь к центру сражений... становясь всё более безнадёжно скорбным в своих настроениях. Он не знал, что будет на битве, он не знал, что будет после неё. «Возможно, добровольный конец?» — эта мысль не покидала его голову в течение всей оставшейся дороги.       Всё стало вновь стремительно меняться по мере его приближения к месту битвы: кажется, разрушения, хаос, огонь, всеобщая паника, привели его в чувства, вернув некое очень отдалённое подобие старого боевого настроя, когда он, вместе с лучшими друзьями, был готов бороться за Свободу и Равенство.       Он не мог не отметить, что всё окружение так или иначе выглядело чужим. Чужие материалы, чужая планировка города, логики его работы, чужой быт — словно чужие лица умерших мобианцев. Складывалось причудливое ощущение, что он вернулся домой, но дом его совершенно изменился: не то под воздействием времени, не то из-за постоянно меняющихся жителей...       Однако чем ближе он становился, тем больше признаков старого, хорошо знакомого почерка ведения сражений он видел — те же тактики подхода и фальшивого отступления, шаблоны разрушений, не всегда ясные мотивы нанесения ударов, будто принятые в горячке злости... он перестал сомневаться в том, что его заклятый враг, который должен был быть мёртв, почему-то ещё смеет дышать святым воздухом Мобиуса. Глупая надежда на то, что друзья живы, всё ещё подпитывалась и никуда не пропадала: быть может, он всё неправильно истолковал?.. быть может, Судьба смиловалась над ним? Он не знал. Он знал лишь одно: вскоре все его вопросы и волнения будут разрешены реальностью, и с каждым пройденным метром его волнение возрастало, тело брало мандраж панических атак, а мысли лишь зацикливались на одном: как же он хочет, чтобы всё вернулось на круги своя!..       Когда он, наконец, выбрался на поле битвы, — городскую площадь, усеянную трупами, — то увидел огромного робота с до боли знакомым логотипом — логотипом Империи Роботника, разрушала очередное здание. И следующее, что он увидел пробрало его до адски болезненных мурашек, но в то же время подарило ему невероятную дозу удовольствия, связанного с облегчением. На глазах вновь проступили слёзы...       Возле робота кружил Тейлз с планшетом в руках — заметно потускневший в окрасе своей шёрстки, с большим количеством шрамов на теле; а также ставший ещё более суровым на вид Наклз, помогавший ему в попытке пробить броню нового гигантского изобретения. Вид старых друзей, сражавшихся за Свободу, ненашутку взбодрил его, дав новый, неиссякаемый источник силы. Он ринулся в бой.       Описать полностью всю ту гамму эмоций Соника и весь его спектр ощущений и волнений психики при встрече со старыми друзьями, разумеется, было невозможно. Невозможно также было и описать тот момент, когда их взгляды встретились. Невозможно даже попытаться передать на сотую долю процента все те всполохи, что произошли внутри ежа, лиса и ехидны: такое просто не поддаётся описанию. И тем не менее, в этот момент мир вновь будто остановился, ведь мозг хотел продлить этот момент навсегда и замкнуть вечность невероятным всплеском допамина. Они даже почти и не перекликнулись тогда словами: лишь капельки слёз с уставших мордочек и облегчение на душе давали знать, что его действительно ждали; верили, что он вернётся. И тем не менее, обстоятельства воссоединения были столь сложны, что от всех позитивных эмоций пришлось быстро отречься.       В то же время из динамиков донёсся до боли знакомый, но также постаревший со временем голос Доктора:       — Проклятое ты отродье! Вновь вернулось?! Думаешь, я не изничтожу тебя и в этот раз?!       — Ты уже труп, Эггман! Я тебя прибил ещё там, возле зеркала! — с усмешкой крикнул Соник.       — Какого, к чёрту, зеркала, мутант недоделанный?! — приобретший более глубокий басс с возрастом голос прозвучал ещё агрессивнее. — Решил шутки тут шутить?! Ну погоди, тебе и твоим дружкам недолго осталось!       — Он прав, — внезапно крикнул Тейлз, — этот безумец собирается запустить ядерные боеголовки! Мы пытаемся его остановить, но у нас не получается! Нам нужна твоя помощь сейчас, как никогда, Соник!       К своему удивлению, Соник отметил также и изменившийся голос своего друга, ставшего также более старым.       — Ха, легко! — ответил на подъёме ёж.       Как только он это сказал, Соник помчался к роботу, однако, близко подойти не смог — некое поле, которое он даже не видел и не ощущал, просто не давало к роботу достаточно близко, чтобы атаковать.       — Сейчас другое время, идиот! — внезапно подал голос Доктор. — С момента твоего исчезновения прошло больше пятнадцати лет! Ты хоть представляешь, насколько изменились технологии?       Пятнадцать лет?!.. но ведь для него прошло гораздо меньше!       — Я почти создал брешь в барьере, но я её долго не продержу! — крикнул лис. — Соник, ты должен туда пробраться!       — Делай!       Словно откуда-то из головы Тейлза возник зеленоватый, но едва видимый психо-луч, пробивший обещанную брешь, начавшую стремительно затягиваться. Времени было в обрез.       Отпрыгнув от изрядно обгоревшей балки порушенного здания, он свернулся в шар и пролетел ровно за секунду до того, как поле заросло. Попавшая в него шерсть немного обгорела.       Далее всё было как обычно: он быстро «нащупал» слабые места в корпусе гиганта: видимо, Роботник так и не смог избавиться от этого страшного конструкторского изъяна. Пробив металл, он оказался в некоем подобии котельной, трубы которой постоянно изрыгали странного вида пар, а печи были наполнены неизвестным топливом будущего, оставлявшего после себя страшное зловоние. Быстро карабкаясь, помня про то, что времени в обрез, он пробирался с каждой секундой всё быстрее и увереннее сквозь этажи, представлявшие из себя комнаты, различные в наполнении своей машинерией, помогавшей работать новому мегалитическому строению Эггмана. И вот, когда он, наконец, выбрался в комнату управления, где был готов встретиться с Доктором тет-а-тет и дать ему бой, спася при этом в очередной раз планету, случилось это...       Лицо Эггмана было злее, чем обычно, и гораздо, гораздо старее: на тех же длинных, но уже не державших форму, усах, стремительно распространялась пепельная проседь, красные зрачки, скрытые за синими линзами, потускнели и наполнились старческой утомлённостью, некогда гладкий лоб был испещрён морщинами, а лысина покрылась пигментными пятнами. В его голосе и глазах читалась не только усталость, но и невероятное безумие. Всё больше походило на то, что он просто сошёл с ума...       На большой голограмме автоматика давала обратный отсчёт до старта ракет. У него была ровно минута.       — Лучше тебе самому остановить запуск ракет, Эггман! Иначе я точно не оставлю тебе пощады!       — Чёрта с два!       Ёж уже собирался атаковать Доктора, а после, отправив его в нокаут, при помощи Тейлза отключить запуск ракет. Однако, встав в боевую стойку, он внезапно услышал странный звук, который он, тем не менее, тут же узнал: звон битого хрусталя. По телу вновь пробежало стадо адски больных мурашек. Теперь пазл точно сложился воедино.       Моментально помещение заполнил адский крик боли, полный отчаянья и страданий, просящий своего давнего врага о помощи. Тело ничего не понимавшего Доктора прямо на глазах Соника стало ломаться будто изнутри, словно пластилин в руках неумелого рёбенка; его кости, ломаясь с громким хрустом, пробивали мышцы и кожу, показываясь наружу, глаза лопались, а внутренние органы сминались, оставляя после себя отвратительную мясную кашу. Кровь из пробитых вен и артерий стала хлестать во все стороны, заливая ежа и окрашивая цвет его шёрстки в алый; частички мозга Доктора, также перемолотого в труху, попали на подбородок Соника. Крики и мольбы о пощаде не прекращались. Прошла всего пара секунд, а от тела главного злодея не осталось ничего, кроме кучки неясного кровавого месива. Крик затих. Его боль наконец-то закончилась.       И только когда Соник понял, что он вживую увидел то, что сделал с зеркальным отражением души своего визави, он обратил внимание на голографическую надпись. До конца отсчёта оставалось всего десять секунд. Остановить запуск ракет было уже невозможно.       Спустя ещё буквально полминуты он увидел багровый закат, хотя часы показывали всего лишь двадцатую минуту одиннадцатого. Появились первые урановые всполохи. Ядерный румянец заполнил весь горизонт. Взрывная волна шла к ним. Однако, он уже мало что понимал: тело вновь взяла смертельная усталость, из-за которой он стал стремительно терять сознание. Последнее, что он понял, так это суть происходящего. Настал Апокалипсис.       Настал конец света.