Боевое крещение

      Виктор с наслаждением высунулся из башни. Т-40 мчался по просёлку, мимо зелёных лугов, простирающиеся до горизонта. Где-то далеко шумели зрители, на небе висят небольшие облака. Всё это очень напоминало поездку на Pz II с Махо, когда он гостил в доме Нишизуми. — Товарищ Лавриненко, — вывел из воспоминаний голос Тсубаки. — Каков наш план? — Нам необходимо найти её, — начал он. — В любом случае, кто-то из нас должен сделать первый ход. — Поняла. Но, какие приказы?       Лавриненко огляделся. У Те-Ке есть орудие калибра 30-мм. Такая пушка легко пробьет их броню. Пулемёт их тоже не слаб, но шансов на данный момент гораздо больше у их противника. — Поедем налево в сторону рощи — он махнул рукой в направлении. — Там заляжем. Мне нужно…       Виктор не закончил. Из-за деревьев рощи справа в небо взлетела ракета. Лавриненко видел, как она вспыхнула и медленно начала опускаться вниз. — Справа движение, — сказал он. — Влево! Сворачивай с дороги! Поедем вдоль насыпи… — Есть!       Т-40 съехал с дороги и покатился, прикрываясь высокой насыпью. Он ещё видел ракету, но вскоре та скрылась с глаз. «Провоцирует, — понял он. — Хочет нас выманить. Чтож, мое признание, ты от драки не бегаешь.»       Вскоре они вышли к перекрестку. Перед этим он внимательно осмотрел дорогу. С виду всё было спокойно, но что-то тревожило его. От места взлёта ракеты было не более полкилометра, а значит, что Многоножка успела сменить позицию. — Что там? — Не вижу. — он тихо выругался.       Стрёмно играть один на один на лёгком танке. Другое дело на доброй Т-34… БАХ!!!       Земля взлетела перед ними в метрах 3. Комья посыпались на броню, заслонив обзор. — Ой! Они здесь?! — охнула Тсубаки.       Виктор нырнул и закрыл люк. — Давай влево! Полный ход!       Т-40 вылез на грунт и помчался прочь. Лавриненко сел, приник к прицелу и развернул башню. Обзор прыгал, поэтому пришлось воспользоваться прибором на люке. Погони не было. Видимо, Сидзука решила спровоцировать их бегство. Чтож, получилось. Лавриненко снова открыл люк. Дорога делала плавный поворот направо, к сожалению, обзор был недостаточным. — Езжай вправо, — сказал он. — Пойдём прямо через заросли.       Т-40 ринулся в кусты, сминая ветки с листьями. Через несколько метров они выехали прямо к группе зрителей. Люди тут бросились наутек во все стороны. — Простите! Простите! — извинялась Тсубаки, кривя рот, боясь кого-нибудь задавить. Снова хлопнул выстрел. Снаряд разнес угол дома справа. Прямо в Лавриненко было направлено орудие Те-Ке. — Твою-то мать! Бежим!       Т-40 прорвался и двинул по улице влево. Лавриненко взялся за рукоятки и приник к нарамнику. Когда парень развернул башню, готовясь всыпать очередь, цели не было. — Какого…       Снова выстрел. Снаряд прилетел слева в метре от копуса их танка. Многоножка находилась на параллельной дорожке выше по склону и оттуда вела обстрел. Виктор повернул и поднял орудие. В прицел вошел танк Сидзуки. — Получай! — он вжал спуск.       Очередь прогрохотала, но танк противника ушёл в поворот и скрылся. Лавриненко выругался. Цель ушла.       Гул двигателя Т-40, высокий и назойливый, словно взбешенный шершень, заполнил тесную кабину. Виктор Лавриненко, прильнув к прицелу, ловил в перекрестье мелькающие тени между покосившимися домиками глухой японской окраины. — Она ушла за бетонный забор, вправо от нас, — его голос был низким и ровным, маска спокойствия, под которой клокотала ярость от собственной неуклюжести. — Тсубаки, давай плавно, вперед, к перекрестку. Не высовывайся. — П-поняла! — голос механика-водителя прозвучал на тон выше обычного.       Руки Тсубаки в перчатках, чуть взмокшие от пота, сжали рычаги. «Воробей», скрипнув гусеницами, выполз из-за укрытия кирпичного сарая. Это был не разворот его родного Т-34, мощный и уверенный, а осторожное, крадущееся движение. "Другая машина. Другая война," — мысленно констатировал Виктор.       Тридцатьчетверка прощала ошибки толстой броней и страшным ударом 76-мм пушки. Т-40, эта алюминиевая амфибия, была как хрустальная ваза: одно прямое попадание — и конец. А «Многоножка» Сидзуки Цуруки была его полной противоположностью: крошечная, приземистая, словно распластанная по земле тень. Ее первый выстрел из 37-мм пушки рикошетил от наклонного лба «Воробья», оставив лишь ошметок краски, но это был чёткий сигнал: я бы могла и пробить, если найду слабое место.       И она его искала. Методично, с хладнокровием хищного насекомого. — Она знает каждый закоулок, — пробормотал Виктор, наблюдая, как Те-ке на мгновение мелькнула в просвете между двумя домами и тут же исчезла, будто ее и не было.       Его выстрел, сделанный на опережение, лишь взрыхлил грунтовку в двух метрах от того места. — Не торопись, Тсубаки. Это не дуэль. Это засада. Она нас водит. — Простите! — выдохнула Тсубаки, чувствуя, как краска стыда заливает ее щеки под шлемофоном.       Ее первый бой закончился позорно быстрым «снятием» с дистанции. А теперь рядом с ней — сам Лавриненко, чей финальный бой против «Тигра» Махо она пересматривала раз десять, затаив дыхание. И она вела его танк… нет, их танк… к очередному разгрому? Страх подкатывал к горлу кислым комом.       «Воробей» вышел на пустынный перекресток. На секунду воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь бортовым шумом. И в эту тишину врезался резкий, сухой хлопок. Справа, из узкого прохода, куда не пролез бы даже мотоцикл, выкатилась дымовая шашка. А следом, используя дым как ширму, выскочила «Многоножка». Она не стала стрелять с ходу. Она делала круг, описывая вокруг замершего Т-40 идеальную дугу, ее короткая пушка, словно жало, неотрывно смотрела на уязвимую борт «Воробья». — Резко назад! Левый борт к ней! — скомандовал Виктор, инстинкты командира тянули его танк в привычный маневр уклонения. Но Т-40 — не Т-34.       Машина дернулась, попыталась развернуться. Это было медленно. Слишком медленно. Выстрел «Многоножки» ударил в верхнюю часть борта, там, где броня была тоньше. Раздался оглушительный лязг, кабина наполнилась запахом гари и раскаленного металла. Сигнальная лампа «урон ходовой» замигала на панели, а танк болезненно накренился, лишившись части опорных катков. — Ходовую задело! Движемся, но скорость упала! — крикнула Тсубаки, и в ее голосе, сквозь панику, пробилась нотка чего-то нового — острого, холодного.       Это был не восторг фаната, а ярость механика, видящего, как калечат его машину. Виктор ударил кулаком по броне. Не от боли, а от бессилия. Он мыслил категориями широких полей, дуэлей на дистанции, а его заманили в эту каменную ловушку и бьют, как крысу. Он смотрел в прицел на ускользающую в переулок «Многоножку» — и видел не танк, а тень. Призрак. Тактический гений, действующий на своей территории. «Так, Лавриненко, — пронеслось в его голове. — Ты не на поле под Прохоровкой. Ты в норе с многоножкой, а в норе… нужно думать как она».       Он перевел взгляд на Тсубаки. Видел, как напряжена ее спина, как дрожат ресницы. И вдруг понял. Его главный козырь сейчас — не его опыт стрельбы из Т-34. Его главный козырь — девушка за рычагами, которая знает каждый звук, каждый стон этого «Воробья». — Тсубаки, — его голос потерял командную жесткость, в нем появилось что-то другое. Доверие. Вызов. — Забудь про мой турнир. Забудь про меня. - Чт... Что? - не поняла она. - Это твой танк. И эта многоножка… — он кивнул в сторону скрывшегося противника, — Она ползает по твоему городу. Где мы можем ее поймать?       Тсубаки широко открыла глаза. Сквозь гул в ушах и стук сердца слова Виктора дошли до самой сути. Он просил не подчинения, а совета. Он видел в ней не водителя, а напарника. Она глотнула воздух, и взгляд ее стал сосредоточенным, острым. Она посмотрела на узкий проход, куда скрылся Те-ке, потом на карту местности, отпечатавшуюся в ее памяти за годы жизни здесь. — Она идет к старой мельнице, — сказала Тсубаки, и голос ее больше не дрожал. — Там тупик. Но есть один путь… рискованный. Через осушенный канал. «Воробей» пролезет. А ее «Многоножка»… нет.       Уголок рта Виктора дрогнул в подобии улыбки. Не план поля боя, а план задворков. Идеально. — Веди, — просто сказал он, снова припадая к прицелу, но теперь его взгляд был иным. Он больше не искал врага. Он ждал момента, который создаст для него его механик. — Покажем этой букашке, что даже воробей может быть хищником.       «Воробей», припав на поврежденную гусеницу, резко свернул с улицы и ринулся в узкий проулок, ведущий к обмелевшему дренажному каналу. Тсубаки вела его почти на ощупь, доверяя памяти больше, чем глазам, в полутьме между высокими бетонными стенами. — Сейчас выйдем на открытое место перед мельницей, — предупредила она, голос сдавлен от концентрации. — На секунду.       Именно на эту секунду и рассчитывала Сидзука. Как только нос Т-40 вынырнул из теснины на заросшую бурьяном площадку, раздался выстрел. «Многоножка» не стала ждать их у тупика. Она заняла позицию на склоне, под прикрытием полуразрушенной стены, и встретила их идеальным боковым выстрелом. Снаряд ударил в скошенный лобовой лист «Воробья» с оглушительным, разрывающим уши ГДЫЫЫНЬ!.       Искры ослепили на мгновение прицел Виктора. Кабина наполнилась запахом раскаленного металла и пыли. Но броня, поданная под верным углом, сделала свое дело – снаряд, шипя, ушел в рикошет, оставив глубокую, рваную борозду, но не пробив насквозь. Однако сила удара была чудовищной для легкой амфибии. Танк качнуло, будто игрушечный, гусеницы на миг потеряли сцепление. — А-а-а! — вскрикнуть Тсубаки.       Это был не осознанный крик, а чистая, животная реакция. В глазах потемнело. Перед ними пронеслось не призрачное Те-ке, а четкая картина ее первого, позорного поражения: тот же лязг, тот же удар, затем – стыд и белый флаг. Паническая мысль вцепилась в мозг клещами: Опять! Снова провал! И теперь при нем! Ее руки замерли на рычагах, тело окаменело.       «Многоножка», видя замешательство, двинулась вниз по склону для добивающего выстрела. Её короткая пушка искала уязвимую бортовую проекцию. Виктор не стал кричать на Тсубаки. Не стал дергать ее. В его мире не было на это времени. В его мире было только действие. — Держись! — бросил он сквозь скрежет, одной рукой хватаясь за поручень, а другой бешено вращая маховик поворота башни.       Его взгляд, суженный до щелочек, поймал в прицел ползущую тень противника. Расчет занял доли секунды – интуиция аса, помноженная на отчаяние. Выстрел «Воробья» был почти отчаянным, с недокрученной башней, навскидку. Он не целился в убойные места. Он целился под ходовую.       Снаряды угодили в грунт прямо перед правой гусеницей «Многоножки», подбросив комья грязы и камней. Это не было попадание, но это была совершенная неожиданность. Те-ке дернулась, резко изменила траекторию, её собственный прицельный выстрел ушел в молоко, врезавшись в стену мельницы. На секунду идеальный охотничий ритм Сидзуки был сбит. Эта секунда стоила всего. Тсубаки, все еще в тисках паники, увидела боковым зрением, как Виктор, не обращая на нее внимания, продолжает бой. Как он, не имея прочной брони, не имея превосходства, отбивается. Защищает. Не «их», а прямо сейчас – ее. От этой черной, стремительной «Многоножки». Чувство стыда нахлынуло новой, горячей волной и смыло оцепенение. — Вед… веду! — выдохнула она, и ее пальцы вновь обрели силу. Она рванула рычаги, не назад, а вперед и вправо, подставляя под возможный следующий выстрел все тот же скошенный лоб, уводя «Воробья» к груде бетонных плит у основания мельницы.       Сидзука Цуруки наблюдала за этим из своей башенки. Под красным бантом, в тени шлема, её губы растянулись в широкой, искренней улыбке. Азарт заиграл в глазах, яркий и безжалостный. «О-хо-хо! Зашевелились! — пронеслось в её голове. — Испугались, отбились, побежали… Но побежали не абы куда. Прямо в мою мельницу».       Она не стала спешить с погоней. Нет. Она дала «Воробью» несколько драгоценных секунд, чтобы тот скрылся за бетонными завалами. Сидзука любила предвкушение. Любила, когда добыча думает, что нашла укрытие. — Рин, — её голос прозвучал мелодично, почти певуче. — Не торопимся. Пойдем за ними. Наш маленький воробышек залетел в самую сердцевину паутины. Давай посмотрим, как он будет вырываться.       «Многоножка» мягко тронулась с места и, словно тень, поползла к развалинам, занимая позиции на всех возможных путях отхода. Охота перешла в новую, ещё более интригующую фазу: осаду. А Сидзука уже предвкушала, какой вираж, какой отчаянный шаг предпримет этот странный экипаж в следующую секунду.       Тяжелое дыхание Тсубаки было громче, чем прерывистый стук двигателя «Воробья». Она загнала амфибию в полуразрушенный сарай, примыкавший к мельнице. В щели между сгнившими досками пробивался тусклый свет, в котором плясала пыль, поднятая их бегством. Она сняла шлемофон, проводя дрожащей рукой по мокрым от пота рыжим волосам, и, не оборачиваясь, выдохнула в тишину кабины: — Простите... Я... Я замерла. Я все испортила.       Ее голос звучал надломленно. Это был не страх за себя, а стыд. Стыд перед человеком, чью тактику она изучала по видео, чье хладнокровие казалось ей сверхъестественным. И вот он, этот самый человек, из-за ее паники оказался в ловушке, на поврежденной машине.       Виктор оторвался от прицела. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, только мускулы на скулах ритмично вздрагивали. Он тоже переводил дух. Их маневр провалился. Их загнали. Сидзука играла с ними, как кошка с мышкой, и он это прекрасно понимал. Обычная тактика — отсидеться, заставить противника подойти — здесь не работала. У «Многоножки» было все время мира, а у них — ни брони, ни скорости. Он повернулся к Тсубаки. Не с упреком, а с оценкой. — Испортила? — его голос был низким, усталым, но без злости. — Ты довела нас сюда целыми. Под огнём...       Он помолчал, давая ей переварить слова. — Она считает, что мы загнаны. Что мы будем отсиживаться. — Виктор вытер ладонью лоб. — Значит, нужно сделать то, чего она не ждет.       Тсубаки наконец обернулась. В ее глазах, полных самоедства, промелькнул проблеск любопытства. — Чего? — Сблизиться. Вплотную. Как кавалерийская атака. — в голосе Виктора появилась та самая сталь, которую она слышала в записях его финального боя. — У нее маленькая пушка, низкая башня. В ближней свалке, в условиях тесноты развалин, ее преимущество в маневре и знании местности нивелируется. А наш «Воробей»... у него есть масса. Пусть и небольшая.       Это было безумие. Атаковать поврежденным легким танком более маневренного и опытного противника. Но в этом безумии была та самая дерзость, которую Тсубаки подсознательно ждала от Лавриненко. Не расчетливый гений, а отчаянный порыв. — Я... я снова замру, — тихо призналась она, ненавидя себя за эти слова.       Виктор посмотрел на нее прямо. Его глаза в сумерках кабины казались очень светлыми. — Тсубаки, — сказал он, и впервые за весь бой назвал ее по имени без всяких формальностей. — Я доверяю рычагам тому, кто знает, куда ведет танк. Даже если это сквозь ад. Ты повела нас сюда не просто так. Ты повела, потому что это твоя земля. Теперь доверься мне в том, что я знаю: как заставить противника дрогнуть. Механик-водитель ведет машину. Командир ведет бой. Мы — экипаж.       Он надел шлемофон, и его голос, усиленный интеркомом, прозвучал четко и властно, заполнив все пространство, вытеснив остатки паники: — Заводи. Медленно выдвигаемся из этого сарая не назад, а вперед. К центру развалин. Ищешь самый узкий проход, где она не сможет развернуться. Я буду смотреть в оба. Готовься. Мы идем к ней.       Тсубаки сделала глубокий вдох. Воздух все еще пах гарью и страхом, но теперь в нем появилась иная нотка — резкий, почти хмельной запах адреналина от принятого решения. Она кивнула, больше для себя, чем для него, и снова натянула шлем. Ее руки легли на рычаги — уже не дрожа, а с новым, обретенным упрямством. Он доверял ей. Ей. Простой официантке из кофейни.              Тишина в развалинах мельницы была звенящей, натянутой, как тетива. Сидзука Цуруки в своей «Многоножке» замерла, слившись с тенью груды кирпича. Её дыхание было ровным, почти неслышным. В ушах стоял не рев мотора, а память — стук копыт по утрамбованной земле, свист ветра в ушах, упругое напряжение мышц под седлом и плавное, интуитивное движение, необходимое, чтобы выпустить стрелу из лука на полном скаку.       Тогда, на занятиях, она поняла главное: всадник и лошадь — не два существа, а одно. Мысль опережала движение, импульс передавался без слов, через ноги, через поводья, через само намерение. Так же и в Те-ке. Мацукадзе-чан за рычагами была не просто механиком-водителем. Она была продолжением ее воли, ее скакуном из стали.       И именно поэтому поведение Т-40 теперь так задело ее любопытство. Она помнила того «Воробья». Неуклюжий, нервный, действовавший рывками. Как испуганная птица, которая мечется в клетке. Тогда, в их первой случайной встрече, она почти не обратила на него внимания — разве что как на мишень. А потом вмешалась та буйная командирша из Бонпле, Яйка, и сбила амфибию одним точным, почти презрительным выстрелом. Та команда была дисгармонична. «Скакун» нервничал, а «всадник» явно не знал, как им управлять.       Но сейчас… Сейчас «Воробей» двигался иначе. Да, все так же грубо, с видимым повреждением ходовой, но… целенаправленно. Отчаянный выстрел под гусеницу, когда они были на грани — это был не акт паники. Это был расчетливый срыв атаки. Грубый, но эффективный. А теперь эта медленная, упрямая поступь из укрытия. Не бегство. Не пассивная оборона. Он шёл прямо на неё.       Губы Сидзуки под красным бантом снова растянулись в улыбку, но на сей раз задумчивую, оценивающую. «Интересно… — подумала она, наблюдая, как датчики улавливают вибрацию от приближающегося мотора. — Сменился всадник».       Тот, кто сейчас был в Т-40, думал иначе. Чувствовал бой иначе. Он видел не лабиринт ловушек, а… поле для ближней схватки. Он отвергал ее правила и навязывал свои. Грубые, простые, как удар кулаком в тесной комнате. Сблизиться. Лишить маневра. Свести все к удачу и хладнокровию. «О-хо-хо… — мысленно пропела она. — Так ты хочешь драки, новый всадник? Хочешь испытать, чья связь со скакуном крепче? Чья воля острее?»       Её пальцы легко легли на рычаги управления башней. Азарт, тихий и холодный, разлился по жилам. Пассивное ожидание добычи, которая бьется в сеть, было приятно. Но встреча с тем, кто сам рвется в ближний бой, кто бросает вызов на её территории… Это было гораздо интереснее. — Рин, — её голос в интеркоме был тихим, как шелест листвы. — Кажется, у нашего воробышка отросли когти. И клюв. Он не хочет больше прятаться. Он хочет клеваться. — Она позволила себе легкий, почти неслышный смешок. — Что ж… Давай покажем ему, что даже в тесноте у комнатной многоножки больше ног, больше глаз и больше… хитрости.       «Многоножка», до этого затаившаяся, мягко отъехала глубже в выбранную ею засаду — не для того, чтобы избежать боя, а чтобы лучше его контролировать. Сидзука не просто приняла вызов. Она с радостью его одобрила. Теперь это была не охота.       Это уже не был бой в классическом понимании. Это был танец. Грубый, металлический, смертельно опасный вальс на крохотной площадке, усыпанной битым кирпичом. «Воробей» больше не крался. Он шел напролом, как бульдозер, его поврежденная гусеница визжала и высекала искры из камней. Из ствола его 20-мм автоматической пушки ШВАК била частая, яростная очередь. Трассирующие снаряды, похожие на стремительных огненных ос, прошивали воздух, выбивая снопы искр и пыли из развалин вокруг юркой «Многоножки». Виктор не целился прицельно — на такой дистанции и скорости не было времени. Он заливал сектор огнем, создавая смертоносную завесу, сквозь которую было нужно пройти.       Его лицо было неподвижной маской концентрации. В ушах стоял неистовый грохот автоматической пушки, тело било вибрацией. Он видел, как Сидзука реагирует — не отступлением, а фехтовальным уклонением. Те-ке дёргалась, петляла, используя каждый бугорок, каждую груду щебня как прикрытие. Ее ответные выстрелы из 37-мм были редкими, но адски точными. Один снаряд пробил навылет кожух надгусеничной полки «Воробья», другой срикошетил от маски орудия, ослепив Виктора на мгновение снопом искр. — Она пытается зайти справа, где у нас повреждение! — крикнула Тсубаки, ее голос, наконец, обрел твердость. Страх сменился яростной сосредоточенностью.       Она видела не абстрактного противника, а конкретную угрозу их машине, их шансам. Она рванула рычаги, разворачивая корпус, подставляя под удар более целую левую сторону, жертвуя позицией ради сохранения подвижности. Это был уже не расчет, а интуиция механика, чувствующего боль своей стали.       Танки сошлись так близко, что почти касались бортами. Грохот, лязг, визг торсионов слились в оглушительную симфонию. «Воробей», тяжелый и неуклюжий, пытался навалитьcя массой, толкнуть, прижать легкую «Многоножку» к груде бетона. Та, словно угорь, выскальзывала, уворачивалась, и в момент максимального сближения Сидзука дала короткую очередь из пулемета прямо в смотровые щели Т-40. Стекла триплекса покрылись паутиной трещин.       Зрителей на этом импровизированном «матче» было не много, но они были. Студенты местных академий, забравшиеся на пожарные лестницы, местные жители, наблюдавшие из-за ставней, пара заезжих болельщиков, привлеченных грохотом. Безопасность? Ее не было. Пыль и дым долетали до них, мелкие осколки кирпича цокали по крышам. Они вжимались в укрытия, когда трассирующие очереди прошивали воздух слишком близко, но не могли отвести глаз. — С ума сойти! — кричал парень в кепке, снимая все на телефон, дрожащими руками. — Это же Т-40! Против Сидзуки-сенсей! И они… они в рукопашную! — «Воробей» держится! Смотри, как он ее прессует! — вторила ему подруга, вцепившись ему в плечо.       Их азарт был смешан со страхом. Это не было чистым, отлаженным действом с арены. Это была грубая, подпольная драка в грязи, где от каждого выстрела вздрагивало сердце. Они видели, как «Воробей», кренясь, почти падая, продолжал лезть вперед. Видели, как «Многоножка» отскакивает, изящная и смертоносная. Это была не просто схватка машин. Это была схватка стилей: грубой, отчаянной силы против виртуозного, холодного мастерства.       Внутри Т-40 мир сузился до размеров прицела и голоса напарницы. Виктор поймал в перекрестье на мгновение замершую башню Те-ке. Сидзука, видимо, решила сделать точный выстрел. Сейчас, — пронеслось у него в голове. Он вдавил гашетку. Очередь из ШВАКа ударила в лобовую плиту «Многоножки», не пробив, но ослепив смотровые приборы дымом и искрами. В тот же миг Тсубаки, без команды, дала короткий, резкий газ вперед.       «Воробей» рванулся, ударив «Многоножку» покалеченным правым бортом. Раздался ужасающий скрежет металла. Японский танк отбросило, он встал почти боком, потеряв на секунду идеальную позицию. — Отходим! За угол! — скомандовал Виктор, его голос был хриплым от напряжения. Они не добивали. Они вырвались из свалки. Их ходовая визжала последним, предсмертным визгом, но держалась.       Сидзука, отъехав и оценив мелкие вмятины на своем бронелисте, не стала преследовать сразу. Она наблюдала, как поврежденный Т-40, ковыляя, скрывается за очередным поворотом. Её улыбка стала задумчивее, даже уважительной. «Очень нестандартно, новый всадник, — думала она. — Очень… дерзко. Ты не победил. Но ты заставил танец длиться. И это куда интереснее быстрой победы». — Последний заход, — голос Виктора в наушниках прозвучал хрипло, но без тени сомнения. — Контрольный удар. Цель — остановить ее, а не убить. Она ждет, что мы будем удирать до конца.       Торсионы стонали, резина на опорных катках была стерта до корда. «Воробей» держался на честном слове и упрямстве Тсубаки. Но отступать сейчас — значит позволить Сидзуке выбрать место и время для изящного, насмешливого финала. Нет. Если уж падать, то сражаясь. — Я готова, — тихо, но четко ответила Тсубаки.       В ее голосе не было былой паники, только сосредоточенная усталость и решимость довести начатое до конца. Она чувствовала каждую дрожь, каждый стон машины, как свои собственные. «Воробей» резко, с визгом исковерканной гусеницы, развернулся, не побежал, а сделал короткий, агрессивный выпад в сторону мельничной стены, как будто пытаясь отрезать противника. Это был грубый, почти отчаянный маневр, рассчитанный на то, чтобы зацепить, напугать, вызвать на опрометчивый шаг. И Сидзука клюнула. Вернее, с радостью приняла приглашение. — О-хо! Решился на контр-атаку? — ее смех был беззвучным, но глаза загорелись новым, живым интересом.       «Многоножка», будто тень, сорвалась с места и пошла на сближение, не в лоб, а по диагонали, готовясь прошить борт Т-40 в момент его неуклюжего разворота. Веселье достигло апогея. Игра была в самом разгаре, и она не хотела, чтобы она закончилась. — Теперь! Отходим резко назад! К груде плит! — скомандовал Виктор.       Это была ловушка. Он заманивал ее на узкую площадку, где маневр Те-ке будет ограничен, а его ШВАК, в теории, мог бы накрыть ее очередью почти в упор. Тсубаки рванула рычаги на себя. «Воробей» дернулся назад, и в этот миг раздался звук, от которого похолодела кровь, — сухой, металлический КРЯХ, больше похожий на сломанную кость, чем на поломку железа. Правая гусеница, истерзанная до предела, наконец сдалась. Лента порвалась, катки беспомощно провисли. Танк грузно осел на борт, замернув под неестественным углом, словно подстреленная птица. — Ходовая! — крикнула Тсубаки, но было уже поздно.       Виктор, игнорирую катастрофу, поймал в прицел выскакивающую из-за угла «Многоножку». Палец нажал на гашетку.       Раздалось два отрывистых, хриплых выстрела. Огоньки выстрелов мелькнули у среза ствола. А на третий — лишь сухой, бесплодный щелчок механизма. Клиновая система автоматической пушки ШВАК, перегретая и изношенная яростной стрельбой, намертво заклинила.       В наступившей вдруг оглушительной тишине, нарушаемой лишь шипением их собственного двигателя, был слышен плавный, неспешный поворот башни Те-ке. Сидзука не стала торопиться. Она подвела свой ствол к совершенно беспомощному, скособоченному «Воробью», выбрав для удара относительно безопасный, но показательный участок — корму, рядом с двигателем.       Выстрел прозвучал сухо и аккуратно. Колонна густого, черного дыма повалила из моторного отсека Т-40. Сирена автоматической системы определения поражения на «Воробье» взвыла жалобно и затихла. - Т-40 — УНИЧТОЖЕН. ПОБЕДА КОМАНДЫ «МНОГОНОЖКА».       В кабине Т-40 воцарилась тишина, густая и осязаемая, после адского грохота. Пару секунд Тсубаки просто сидела, сжав рычаги, глядя в потолок, не в силах осознать, что все кончено. Потом ее плечи бессильно опустились. А Виктор… Виктор откинулся на спинку командирского сиденья, закрыл глаза и выдохнул. Долгим, глубоким выдохом, в котором ушло нечто большее, чем просто напряжение боя. Ушла гнетущая тяжесть неопределенности, необходимости снова и снова доказывать. Они проиграли. Чисто, технически, безоговорочно. Но в этом поражении не было ни горького привкуса позора, ни пустоты после триумфа, которая мучила его раньше. Была… ясность. Он открыл глаза и посмотрел на Тсубаки, которая медленно поворачивалась к нему, ее лицо было испачкано сажей и выражало готовность к упреку. — Мы… — начала она. — Сделали все, что могли, — перебил он ее, и в его голосе, к ее удивлению, звучало не раздражение, а странное, почти непривычное спокойствие. — Машина легла костьми. Оружие отказало. Это не твоя вина. Это — итог. — Он стукнул ладонью по броне. — «Воробей» дрался до конца. И мы — тоже.       Снаружи уже слышались голоса службы безопасности и медиков, спешащих к поврежденным танкам. Но в этой тесной, пропахшей порохом и гарью кабине, впервые за долгое время, Виктор Лавриненко чувствовал не опустошение, а странное, горькое, но чистое облегчение.       Свет в кабине мигнул и погас, оставив их в полумраке, подсвеченном лишь аварийным красным глазком где-то под приборной панелью. Тсубаки сидела неподвижно, сжав шлемофон в руках так, что пальцы побелели. Потом ее плечи содрогнулись — не от рыданий, а от одного сухого, тяжелого спазма. Она резко отвернулась, уткнувшись лицом в грубую ткань своего комбинезона. Когда она заговорила, голос был придушенным, прорывающимся сквозь плотный комок в горле: — Простите… Я все испортила… Опять… Из-за меня мы… — она не могла договорить.       Горечь поражения, смешанная со стыдом перед ним, перед тем, кто доверился ей, была слишком горькой. В каком-то порыве отчаяния, ища хоть какую-то точку опоры в этом рухнувшем мире, она неловко, почти по-детски, прислонилась лбом к его колену. Это был жест абсолютной усталости и беспомощности. Виктор вздрогнул от неожиданности прикосновения. Он смотрел на ее согнутую спину, на дрожащие ресницы, прилипшие к щекам от слез или пота. И вместо раздражения или досады, которых она, вероятно, ждала, в нем поднялось что-то другое. Глупая, нелепая ответственность.       Он осторожно, почти неловко, положил тяжелую руку на ее шлем, потом, отстегнув подбородочный ремень, снял его. Ее темные волосы, влажные от пота, выбились наружу. — Тихо, — сказал он, и его голос прозвучал устало, но мягко. — Не из-за тебя. Ты вела машину до последнего винтика. Это я… — он кашлянул, — это я перегрел ШВАК. Гнал его, как пулемет, забыл про паузы. На Т-34 с его пушкой таких фокусов не выходит. Моя вина.       Он не утешал попусту. Он брал свою долю ответственности. И в этом была странная честность, которая обезоруживала. Тсубаки медленно подняла на него заплаканные глаза. — Но… ходовая… —А ходовая... Она всегда ломается. У всех. — он откинулся назад, глядя в потолок. — Но мы заставили ее понервничать. Думаю, она такого от «Воробья» не ждала.       Снаружи, у своего безупречного Те-ке, Рин Мацукадзе сияла, вытирая лицо. — Мы сделали это! Какой напряженный бой в конце!       Но Сидзука Цуруки почти не слышала ее. Она стояла, прислонившись к теплому борту своей «Многоножки», и смотрела на дымящиеся развалины, из которых эвакуационная команда уже вытягивала беспомощного «Воробья». Ее обычная игривая улыбка сменилась выражением задумчивого, аналитического интереса.       Тот стиль… Грубая сила, переходящая в неожиданную тактическую хитрость. Отчаянная, почти безрассудная готовность к ближнему бою. И самое главное — перемена. Между тем нервным экипажем, которого она раздела под орех несколько недель назад, и этим… этим упрямым, яростным дуэтом, который заставил ее попотеть. «Нет, — думала она, наблюдая, как люк Т-40 наконец отворился. — Мехвод, та самая девушка, она стала собраннее. Но сердцевина… ядро сопротивления изменилось. Это был другой командир. Совсем другой». — Сенсей? — Рин перестала улыбаться, увидев ее лицо. — Рин, — Сидзука повернулась к ней, и в ее глазах горел холодный, любопытный огонек охотника, нашедшего новую, куда более интересную дичь. — Выясни, пожалуйста, кто был в той амфибии. Особенно… кто командовал. Мне интересно. Очень.       Она еще раз бросила взгляд на подбитый Т-40, прежде чем развернуться и направиться к своей машине.       Толпа у развалин гудела, как растревоженный улей. Возбужденные голоса, смешки, аплодисменты. Дым от подбитого «Воробья» смешивался с запахом жареной выпечки из ларьков, возникших как из-под земли. Бой, хоть и закончившийся поражением, выдался зрелищным. — Эй, смотрите, мехвод из амфибии! — крикнул кто-то, когда Тсубаки, все еще в потрепанном комбинезоне, выбралась из люка.       Она почувствовала на себе десятки взглядов. Были здесь и усмешки, конечно. — Ну, «Воробей» есть «Воробей», — услышала она чей-то снисходительный голос. — Из лужи вынырнул, в лужу и вернулся. — Зато дрались как черти! — парировал другой, молодой парень с горящими глазами. — Почти пару раз Сидзуку-сенсей зацепили! Это ж Т-40, ребята! Респект!       Это «респект», пусть и не победа, согрело внутри. Но мысль о Викторе заставила ее обернуться. Он оставался в кабине, в тени люка. Его лицо было скрыто. — Лавриненко-сан, — тихо сказала она, наклонившись. — Вас… узнают. — И не сомневаюсь, — его голос доносился из темноты, усталый и плоский. — И тогда все это… — он едва заметно махнул рукой в сторону шумящей толпы, — Превратится в цирк. «Легендарный Лавриненко провалился в биатлоне». Не хочу. Не сейчас. Если можно… не называй моего имени.       В его просьбе не было страха. Была глубокая, предельная усталость от ярлыков. Тсубаки быстро кивнула, поняв больше, чем было сказано. В этот момент к ней, легко перепрыгивая через груду кирпича, подбежала Рин Мацукадзе. Ее лицо сияло от возбуждения после боя. — Привет! Ты вела этого «Воробья»? — спросила она без всяких предисловий, по-спортивному прямо. — Это было нечто! Мы с сенсей думали, вы с первой очереди рассыпетесь! А вы… — она сделала широкий жест руками, изображая мощный натиск. — Круто! Меня Рин зовут. Мехвод «Многоножки». — Тсубаки, — отозвалась девушка, слегка ошеломленная такой открытостью. — Да, я… я была за рычагами. Спасибо. Вы… вы тоже невероятные. — А, ну мы просто тренируемся много, — смущенно отмахнулась Рин, но было видно, что похвала приятна. Потом ее взгляд стал серьезным. — Слушай, а командир у вас… Он что, новичок в биатлоне? У него стиль… какой-то другой. Очень напористый. Сенсей им заинтересовалась.       Тсубаки почувствовала, как под комбинезоном пробежали мурашки. Сенсей. Сидзука Цуруки. — Он… он много смотрел классического сэнсюдо, — осторожно соврала Тсубаки, повторяя версию, которая должна была всех устроить. — Пробует себя тут. Опыта мало, поэтому и лез напролом. Он сейчас… не в настроении для разговоров, извините.       Рин, казалось, купилась на эту историю. Она пожала плечами. — Понятно. Ну, если что — передавай, что это был достойный бой. А тебе респект за вождение! С такой убитой ходовой еще танцевать — это уровень!       Попрощавшись, Рин побежала обратно к своему танку, где Сидзука, уже переодевшись, с непроницаемым лицом слушала отчет техников. Ее взгляд на мгновение встретился с взглядом Тсубаки, и девушке показалось, что в глубине этих темных глаз мелькнула тень еще большего интереса.       Когда Тсубаки снова подошла к «Воробью», Виктор уже выбрался наружу, отстраняя помогающую руку медика. Он стоял, опираясь на броню, и смотрел на расходящуюся толпу. — Все нормально? — спросил он, не глядя на нее. — Да. Познакомилась… с мехводом «Многоножки». Рин. Она передала, что бой был достойный.       Он лишь кивнул. Тсубаки замолчала,глядя на его профиль. Потом, не сдержавшись, тихо сказала: — Знаете… они там говорили, что мы выступили достойно. Даже уважают. И все это… все это благодаря вам. Вашей тактике. Вашей… ярости.       Виктор медленно повернул к ней голову. В его усталых глазах не было ни тщеславия, ни удовлетворения. — Тсубаки, — произнес он четко, глядя прямо на нее. — Ты сегодня вела танк, который был на волоске от поломки, под огнем опытнейшего противника. Ты не сбежала. Ты выполнила все, что я просил, а потом и больше. Ты нашла путь там, где я видел только тупик.       Он сделал паузу, позволяя словам достичь цели. — Самый гениальный всадник — ничто без скакуна, который ему доверяет и везет его сквозь ад. Сегодня у меня был отличный скакун.       Тсубаки замерла. Слова «всадник» и «скакун» от него, от самого Лавриненко, прозвучали не как снисхождение, а как высшее признание. Теплая волна, совсем не похожая на жгучий стыд или холодный страх, разлилась по груди. Уголки ее губ сами собой дрогнули в смущенной, но безмерно счастливой улыбке. Она опустила голову, пряча сияющие глаза. — Спасибо, — прошептала она так тихо, что он, может, и не расслышал.       Но по тому, как он снова отвернулся, чтобы скрыть свою собственную, едва уловимую улыбку, она поняла — расслышал.       Пока Виктор отбивался от навязчивых вопросов техника о перегреве ШВАКа, а Тсубаки смущенно принимала робкие похвалы от пары зрителей, к ним буквально ворвался вихрь цвета и эмоций. — ТСУБАКИ-ЧАН! СЕНСЕЙ! ВЫ БЫЛИ ПОТРЯСАЮЩИ!       Ханджи, вся сияющая, с развевающимися от быстрого бега волосами, подскочила к ним, едва не сбив с ног задумчивого мальчика с планшетом. Её глаза горели как прожекторы. — О чём она? — устало пробурчал Виктор, отводя взгляд. — Мы… мы проиграли, Ханджи-чан, — попыталась объяснить Тсубаки, но подруга отмахнулась, словно от назойливой мухи. — Проиграли? Да какая разница! Вы — БОГИ! Вы знаете, что творилось на трибунах… ну, в смысле, на грудах кирпича? — Ханджи понизила голос до конспиративного шепота, но от этого он не стал тише. — Пока вы там с «Многоножкой» вальсировали, люди делали СТАВКИ! И я… — она торжествующе похлопала себя по карману куртки, откуда раздался многообещающий шелест, — поставила на то, что «Воробей» продержится больше пяти минут активного боя! И ВЫИГРАЛА! Не кучу, но на ремонт ходовой и пару новых катков точно хватит!       Виктор медленно повернул к ней голову. В его глазах, помимо усталости, вспыхнула знакомая Тсубаки сухая искра неодобрения. — Ставки... На спорт. Вы рискуете деньгами на… на это? — его жест включил в себя и дымящийся танк, и их грязные комбинезоны, и саму абсурдность ситуации. — А что такого? Это же часть культуры биатлона! Неофициальная, но важная! — парировала Ханджи, ни капли не смутившись. — И это ещё не всё! Смотри!       Она энергично указала в сторону небольшой группы молодежи, которая явно топталась неподалёку, поглядывая в их сторону. Парень с камерой и две девушки робко переминались с ноги на ногу. — Это фанаты. Ну, или просто впечатлённые. Хотят сфотографироваться с экипажем «Воробья», который осмелился драться с самой Цуруки в её стиле!       Виктор инстинктивно сделал шаг назад, в тень башни танка. Его лицо стало каменным. «Цирк» начинался. Тсубаки увидела, как напряглись его плечи. Но Ханджи уже всё продумала. Она лихо достала из рюкзака два шлема — обычные, не танкистские, но стилизованные. — Успокойтесь, сенсей! Мы не дуры! — она подмигнула Виктору. — Никто не узнает ваше инкогнито. Надеваем эти шлемы — стильно, загадочно, и лиц не видно! Для них вы — легендарные «Всадник и Скакун из Воробья»! Персонажи! Анонимные герои! Идеально же?       Виктор посмотрел на шлемы, потом на оживлённое лицо Ханджи, на смущённую, но согласную Тсубаки. Выдохнул. Это было… приемлемо. Глупо, но приемлемо. — Только быстро, — сквозь зубы выдавил он.       Процедура заняла минуты три. Парень с камерой, представившийся начинающим блогером по биатлону, нервно щёлкал кадры, пока Виктор и Тсубаки в глухих шлемах молча стояли у гусеницы подбитого танка. Девушки просили сделать «жест победы», но получив от Виктора ледяной взгляд сквозь тонированное стекло шлема, ограничились мирными позами. Когда группа, поблагодарив, удалилась, Ханджи с удовлетворением убрала камеру. — Видите? А вы переживали. — она обняла за плечи Тсубаки. — И знаете что? Я слышала обрывки разговоров. Про вас... Не все смеются. Многие говорят: «Чёрт, а они могли бы…». Кто-то спрашивает, откуда этот командир. Понимаете? Вы привлекли внимание. Не толпы, нет. Но… внимательных людей.       Тсубаки посмотрела на Виктора. Он снял дурацкий шлем и снова смотрел на своего «Воробья», которого уже облепили эвакуаторы. Но в уголке его рта, казалось, дрогнула не то чтобы улыбка… а нечто вроде тени интереса. Тяжёлого, усталого, но живого. «Не победа, — думала Тсубаки, чувствуя усталость во всём теле. — Но и не провал. Начало».       А Ханджи, довольная как слон, уже что-то быстро подсчитывала на пальцах, прикидывая, на сколько ещё сессий биатлона хватит её выигрыша.