Часть 1

Из года в год множество теологических человеческих часов тратилось на обсуждение знаменитого вопроса: сколько ангелов могут станцевать на кончике иглы? Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужна информация. Во-первых, ангелы не танцуют. Таково их отличительное свойство как ангелов. Следовательно, ответ — ни одного. Или почти ни одного. Азирафаэль научился танцевать гавот в подпольном клубе на Портленд-плейс в конце 1880-х. Постепенно он навострился, стал приличным танцором и очень расстроился, когда несколько десятилетий спустя гавот окончательно вышел из моды. Если танцем будет гавот, ответ очевиден — один. Бог

— Мне жаль, — улыбается врач и Дафна кивает. Ему на самом деле не жаль, таких девочек, как Дафна, он видит несколько раз на дню. Может, в нём умерла та человечность, с которой доктор начал работать ещё в самом начале, а может, он научился не принимать горе своих пациентов близко к сердцу. Блум не знает. Для неё сейчас важно совершенно другое. Её зовут Дафна Блум, ей восемнадцать и вся жизнь для неё только что окончательно закончилась. Официально. В голосе врача не было настоящего сочувствия, он звучал скорее устало, но почти внимательно смотрел на неё, словно ожидал истерики. Блум его в какой-то степени понимала, но всё, что у неё было в голове — это сияющая пустота, может, опустошённость. — Спасибо… сэр. До свидания. Хорошего вечера. — До свидания, мисс. Жуткая ирония судьбы; больше хороших дней не будет. Дверь тихо захлопнулась за её спиной; отец, очень бледный и встревоженный, мгновенно встал, Белла, дочь Рене, её родной тётки и, получается, двоюродная сестра-Белла, только подняла свой взгляд от телефона, в котором то ли переписывалась, то ли читала что-то. Дафна знала, что она не хотела быть здесь. Двоюродные сёстры не были близки, не смотря на надежды взрослых. Отец Дафны был старшим братом Рене — матери Беллы. Девочки знакомы были с детства, но общих тем никогда не находилось: Белла любила тёплый свет, когда Дафна — ночной холод; и так было во всём. Был ли случай, когда они сходились во мнениях? Разумеется, такие моменты были. Но чаще всего это касалось плана учёбы или питания своих стариков: Рене была слишком рассеянной, чтобы следить за собой, а Шон, отец Дафны, был скорее… он не считал еду как что-то важное. Чем-то важным. Полицейский в прошлом, он ещё на службе не отрицал важность еды и калорий, но просто забывал делать — кушать — это, поглощённый расследованиями, опросами… важными вещами. Дафна на мгновений переглянулась с Изабеллой — и обе отвели равнодушные взгляды, полные едва скрытого презрения друг к другу. Дафна — за то, какой была Белла. Белла — за то, какой являлась Дафна. — Что сказал доктор? — Обеспокоенно заворчал Шон, папочка любимый. Дафна улыбнулась, покачала головой. — Диагноз не поменялся. Грудь на мгновение сжалась и стало трудно дышать; Дафна побледнела, делая медленную дыхательную зарядку. До ингалятора дело не дошло, ну да и слава Богу за это. Дафна периодически теряла ингалятор и жутко смущалась этого, особенно когда папа выговаривал ей за это; он говорил о важности здоровья, делал надменный вид… Они любили друг друга, но эта любовь была скрыта для незнающего человека. Шон не нахмурился, не сжал руки в кулаки и даже не плакал в отчаянье по ночам, когда никто не видит. Он просто… отказывался сдаваться. За это Дафна любила своего отца и поэтому не любила оставаться под его пронзительным взглядом. — Тебе, кстати, какие-то документы надо подписать в кабинете. — Она кивнула на белую дверь. Здесь вообще по большей части всё либо белое либо пастельных тонов. Блум воспринимала бы больницу лучше, будь тут разнообразие, и не в виде бледного, невнятного зелёного цвета. Если это вообще зелёный. Папа осторожно пожал её за плечо, прежде чем зайти в кабинет: они общались больше так, жестами, чем словами; словами Дафна любила бахвалиться, не стеснялась откровенно обманывать с улыбкой на лице, но лишь жесты показывали истинные намерения. Белла сопроводила их взглядом, полного осуждения. — Я уезжаю, — внезапно говорит она и сама замирает, собственно, не ожидая от себя таких слов. — Прости? Они никогда не были близки, никогда не плакались друг другу… не обнажали душу. За малейшую ошибку давали гневу и презрению поддаться в душе волной, и, пусть и были двоюродными сёстрами, они никогда не были доброжелательны друг к другу. Незнакомцы на улице были доброжелательней друг к другу, чем двоюродные сёстры. Однако было кое-что, что заставляло даже таких девушек, как они, мириться сквозь зубы друг с другом — это их «старички». Ветрянная Рене и ворчливый Шон. Старший брат и младшая сестра. — Рене начала встречаться с Филом… я им мешаю. Хочу переехать к Чарли. Пускай мама резвится без оглядки и сожалений; она бы меня одну дома не оставила и разрывалась между нами. Мной и Филом. А после бесконечно винила бы себя. Не хочу думать о том, что произошло бы ещё позже. И кого она стала бы ненавидить из-за этого. Фил… хороший. И молодой. Дафна порой хотела сказать, что Рене — педофилка, начавшая выбирать партнёра в два раза меньше себя, но каждый раз держала язык за зубами, хотя отец, несомненно, догадывался об этом. От него она всегда мало что могла скрыть. Чарли — отец Беллы, брошенный в дождливом городке Форкс. Несостоявшийся крёстный отец Дафны. По сути для Блум — этот человек для неё никто. Они почти не общались, но несомненно присутствовали на каждой «семейной» встрече. Ещё один редкий общий факт: семейные встречи и Изабелла, и Дафна просто всей душой ненавидели. К счастью для Беллы — родители её отца мертвы, а родители матери больше тяготеют к сыну, вычеркнув из семьи загулявшую ещё в школьные годы дочь. Но на семейные вечера Шон всегда тащил за собой младшую сестру, а та — свою дочь. Чтобы не страдать в одиночку, видимо. — Что ты хочешь этим сказать? — Подозрительно сощурила глаза Дафна Блум. Мимо прошла некрасиво рыдающая женщина, почти истерично прижимая к себе какие-то белые бумажки. Документы. Или справки. Двоюродные сёстры замолкли, провожая незнакомку с разной степенью равнодушия. Белла неуютно поморщилась. Оставаться в больнице хотелось ещё меньше, а желание перевалило за «минус». — Можешь поехать со мной. В Форкс. — В Форкс? — Да. То, что ты делаешь, живя с дядей Шоном — это жестоко. — Дафна ощетинилась. Вся подобралась и недобрым взглядом прошлась по двоюродной сестре. Та поёжилась, но не меняла своего мнения и продолжила говорить. — Он тоже умирает, глядя на тебя. Это жестоко. Повторяя слова «это жестоко», словно от этого Дафна изменила бы все свои решения. От этого — может и нет… Осознание собственной беспомощности настигло её второй раз за день. Вечно весёлая девочка замолкла, пустым взглядом уставившись в стену. Будет жестоко оставить своего отца здесь, практически одного. Но у него тут друзья, приятели, студенты, в конце концов. В чём-то Белла была даже права: ещё безжалостней было заставлять отца наблюдать, как Дафна медленно угасала. — Почему ты предложила мне это? Взгляд карих глаз встретились с ореховыми. Девушки почти одновременно закрылись позой: Дафна скрестила руки на груди, а Белла повела головой, потирая запястья рук. Вся такая слабенькая, беззащитная. Она вызывала желание защищать. Белла не отвечала; ответ, впрочем, был и не нужен. Дафна прикрыла свои глаза, почувствовав слабость в теле. Ноги начали подкашиваться и девушку затошнило. Вдох-выдох-веди-счёт-вдох-выдох. Свет ламп начал больно бить по глазам. Потолок словно начал давить, ставить на пол, заставлять склониться, боже. почему резко стало так холодно, что- — Дафна? — Рука отца, горячая и надёжная, легка на лоб. А второй он слегка погладил дочь по спине, прижав к себе. В одно мгновение он вдруг стал постаревшим и уставшим, но всё, что могла делать Дафна — это вдыхать его запах, успокаивая ритмично бьющееся сердце. Всё хорошо. Всё хорошо… да. Верно. — Я хочу домой. — Хорошо. Белла пошла чуть позади, провожая слегка завистливым взглядом.