Подростковая драма

Людям свойственно лицемерие. Они говорят, что заботятся о детях, но "рано повзрослел" произносят с гордостью. Они говорят, что взрослые отвечают за чужие жизни, но пьют алкоголь и торгуют наркотиками. Они восхищаются красивыми ушками, хвостиками, крылышками и подобным, но испытывают отвращение к людям, выглядящим как рептилия или слизняк, как животное или нечто подобное. Люди лгут, когда говорят о подростках, потому что никто не признаёт, что это самая бесправная категория. У них права детей и обязанности взрослых. Это нечестно. Они вот, например, стали героями мира, скрывающими свои личности, лишь получив бесконечно возобновляемые таблетницы. Это произошло давно, профессионалами они были уже около года, но проблемы появились сейчас. Или просто обострились? Способности переносились на физическое состояние ещё тогда, когда таблетки только появились. Им не было позволено стать героями в красивых масках, лишь теми, кто чистит гниль. Кажется, таких называют "антигерои"? Томура скучающе смотрел в потолок. Сенсей ушёл, его нет... Было сложно игнорировать то, что он видел. Вещи рассыпались под пальцами после таблеток, а без них всё просто ломалось, стоило коснуться всеми пятью пальцами, и он никак не мог справиться с этим. Выходом были перчатки художника, но кожа стала жутко сухой. Комплексный уход позволял лишь спасти её и ломкие седые волосы от окончательного уничтожения, не более. Состояние улучшилось, когда на очередной миссии таблетки не были приняты, но многое рухнуло перед ним. Нужно было уничтожать что-то прямо руками, специально - лишь тогда лицо не покрывалось трещинами и коркой. Это выглядело отвратительно. К счастью, младшая неплохо подобрала уход, исправив действительно многое. Они были практически единой семьёй. Тогда почему он всё ещё жил с биологическими родственниками? Даби злился. Пламя гуляло под кожей и на ней, оставляя шрамы. Хотелось вломиться в зал подготовки, скинуть огнестрельное и бронежилеты со стоек, обхватить голову отца, игнорируя неприкосновенность военных, и выпустить невероятно горячий поток прямо в лицо. Превратить в пепел урода, из-за которого мать можно видеть лишь раз в неделю. Вы не подумайте, он любил своих младших, но не желал быть их единственной опорой. Гнев расползался по коже, холод исчезал. Вот ведь нелепость! Тело хорошо переносило низкие температуры и совсем не терпело жар. Можно было понизить температуру пламени, но это помешало бы уничтожать тех дряней, которых им заказывали. А работы было даже слишком много. Может, решение оказалось жестоким, но он ушёл, оставив письма. Классному руководителю младшего о жестоком обращении в семье, среднему о куче оплаченных специальных книг по медицине, почти старшей о деньгах и квартире, всем своим младшим о причинах поступка. Другого варианта не было. Кто там покупал целое здание? Ну, то есть назначался его якобы владельцем? Совершеннолетия не достиг ещё никто. Вероятно, оформляли на кого-то из несуществующих взрослых. Твайс разрывался. Таблетки одновременно манили и пугали. Он мог создать армию и мог пасть от чужих, но своих рук. Заставить любого потерять оригинальность, хотя сам оригиналом не был. Вещи двигались сами. Среди учебников прятался пистолет, но зато домашнее задание было сделано. Патроны оказывались в банках конфет, сильно мешая учёбе - мозг требовал сладкого, шоколад не компенсировал отсутствие карамели, металл чудом не ломал зубы. Это мешало - контракты с преступниками и документы на дом скрывались среди неудачных рисунков, поделок и прочего бумажного хлама. В квартире жил кто-то ещё, но кто? Зубная щётка была та же, даже если исчезало несколько суток. Одежда была сложена пусть и иначе, но понятно и доступно. Кто-то был в этом теле? Тогда понятно, куда девались зеркала. Но нет, он же не мог быть кем-то другим... Был ли он собой? Надо узнать, что за дом. Спиннер боялся. Его покрывала чешуя, которая никуда не исчезала! Только начинала жутко болеть, когда действие таблеток заканчивалось. Он не мог прятаться за играми вечно, родственники чуяли неладное. Повезло ещё, что учёба была дистанционной. В школе и с прежней внешностью несладко было, а уж теперь... Но ему надо было что-то сделать с нынешней ситуацией. Работа была тяжёлой, но нужной, и ребята не ругались... Точно, у кого-то был дом для них всех. Вспомнить бы ещё, у кого... Ну да ладно. Есть вещи, они упакованы, есть дом, его местоположение известно. Надо идти! То есть ехать. Блин, капюшон не закрывает длинную морду... Это не имело значения. Мистер Компресс нервничал. Театр посерел и покраснел от грязи и крови, хотя внешне ничего не изменилось. Драматический кружок стал бессмысленным. Фокусы не радовали, став излишне простыми, а вещи занимали слишком мало места. Таблетки были под рукой всегда - даже в ванной и в кровати парень не мог заставить себя расстаться с упаковкой. Родители вновь выдвинули условие - поступление в лучшее театральное училище как продление финансирования. Воровство не было чем-то хорошим, но это было лучше, чем полный контроль финансов. Длинные рукава и перчатки скрывали недавнюю потерю руки - протез стоил своих денег, но тело ещё росло, работы он лишиться никак не мог. Куда там можно уйти? Курогири беспокоился. Он не мог защищать подопечного, помогать ему. Ребёнка отправили обратно в ад, а его самого признали лишь вмешательством в чужой разум. Он не мешал человеку дружить с (бывшими) одноклассниками, помогал не потерять вещи, но оставался запертым, как таблетки. Надо было найти способ помочь детям. Они ещё не были взрослыми. Химико тревожилась. Таблетки были не так нужны, как антидепрессанты, но куда более заманчивы. Она оставляла букеты на могиле Магне - подругу похоронили как мужчину, это невероятно злило. Она восхищалась многими людьми и внимательно следила за опекунами спасённой малышки, замечала порывы туманного бармена вернуться в тело, которое было не совсем подростковым. Она приветствовала друзей в доме, где жила с братом - вторая личность дала разрешение, оба двойника были близки с ней. Она подбирала средства седому и горелому - они напоминали ей о собственной рези в желудке, требующем крови. Она готовила на всех, включая ящерку - повышенное содержание углеводов и белка в его рационе было необходимо, ведь вкусный хитин ими полнился - конечно, в пище не было настоящих насекомых. Она работала много и усердно, добывая информацию о преступниках и безопасно передавая её полиции. Прятала следы от лезвий под бинтами, а от драк и побоев скрывала косметикой. Состояние не было стабильным, резкое беспокойство перерастало в одышку и петлю на шее, истерики громили зеркала и рвали плоть осколками. Лекарства позволяли если не убрать, то скрыть это, как длинные рукава и чёлка, как весёлый высокий голос и чёткое выражение своих желаний. Она знала, что это плохо, но не могла не указать брату на его собственную таблетницу. Нейто заботился. Убирал осколки и успокаивал сестру, объяснял ей безопасность мира вокруг. Следил, чтобы все они ходили в школу, так как до университета своё образование ещё никто не довёл. Слушал и читал все записи о пользе неизвестных убийц, иногда забирая вещи раздваивающегося вместо сестры. Слушал лекции классного руководителя о соперничестве, зная, что может вернуться к остывающему телу, а не живой сестре. Не то чтобы она хотела причинить ему боль, просто не понимала многого. Именно поэтому он пришёл в ярость, слушая лекцию Всемогущего - ветерана, заслужившего всеобщее уважение. - ...но надо просто делать вид, будто их проблемы действительно что-то значат. На самом деле, подростки всегда преувеличивают и драматизируют на пустом месте. - Как можно преувеличить, если речь идёт о диагнозе? Все - и взрослые, и ровесники - уставились на вставшего с места парня. - У подростков не может быть депрессии... Ярость загорелась в глазах классных руководителей. Монома громко хмыкнул. - У моей сестры тревожно-депрессивное расстройство. Если она хоть раз забудет принять таблетки, я опоздаю. Она всё ещё вредит себе, но уже целую неделю не пыталась свести счёты с жизнью. Это прогресс. Тревожная депрессия, равно как и любая другая, является диагнозом и лечится исключительно медикаментозно, поскольку отклонения идут на физическом уровне. Это не шутки! Да, я упоминаю свою семью, но лишь потому, что это слишком яркий пример. Друг моей сестры немного старше её, а мы погодки. Он не может официально устроиться на работу из-за запрета семьи, но обязан поступить с первой попытки на определённый курс определённого учебного заведения. Как вы думаете, когда он говорит, что ему нечего есть, это драматизация или преувеличение? На самом деле Нейто молчит. Он просто знает, как отреагировали бы взрослые, да и пример классного руководителя параллельного класса куда больнее бьёт. Он не смог бы промолчать и не сказать об ожогах и зависимости от транквилизаторов, о разрушении, о том, что откачивает свою кровь ради угощения, о том, кто не помнит своего имени, о том, кто живёт внутри другого человека и является лишь побочным действием ненужных таблеток. Проблемы реальны, но нет способа их исправить, пока такие люди имеют влияние. Запечатывание сил было таким же лицемерием, как Кай Чисаки, называвший их ядом, но пьющий таблетки. Поэтому они убили лжеца. Девочка не должна была страдать от своих препаратов. Нет, они не были глупы - им платили, их нанимали. Закон не имел значения.