Протяни руку

Лëгкие жжëт, воздух с хрипом вылетает из приоткрытого рта. Не убежала. Не смогла. Оскаленные пасти собачьей своры всë ближе, их зловонное горячее дыхание уже чувствуется на коже. Они чертовски худые —также, как она, они чертовски хотят есть — также, как она. Но в отличии от неë они готовы убить, разорвать на части и набить брюхо. Голод — страшный, очень страшный, в трущобах он является главным роком. Умереть от голода является обычным делом. Но не умереть в собачьей пасти. Холодный бетон царапает девичью спину, но ей остаëтся только сильнее вжиматься в стену. Больше бежать некуда, пустой тëмный проулок закончился тупиком, который станет еë могилой. Ей страшно. Очень страшно. А псины всë стоят, как будто наслаждаясь еë страхом, их шерсть вздыблена, глаза налиты кровью, а с пастей капает слюна. Они предвкушают. Втягивают носом запах еë страха, упиваются им, как после будут упиваться еë кровью. Мгновение замерло. Гаррет — прижавшись к стене, свора — прижав еë к стене. Никто не шевелится, лишь худая грудь ходит ходуном и сжимается от страха. Умирать не хочет. Умирать так не хочется тем более. Но жизнь здесь — как русская рулетка с полным барабаном. И кто-то уже сделал свой ход за неë саму. Вожак припадает ниже к земле, его рык ознаменует скорое кровавое пиршество. Толчëк вперëд, девочка успевает только заметить отражение фонаря в чужих безумных глазах, и эта картина навсегда отпечатывается в еë памяти. Клацают челюсти. Твëрдая поверхность стены мякго расходится в стороны, опора пропадает, и задушеное сипение страха теряется на фоне разачарованного недружного воя. Но и он резко обрывается, заканчиваясь одновременно с тусклым светом старых фонарей. Теперь вокруг неë нет ничего. Крик застревает в горле, ощущение бесконтрольного падения скручивает желудок хлеще голода. Гаррет не знает где она, куда она падает, и почему вокруг так темно. А падение всë не заканчивается. Минута, другая — она уже не кричит, а тихо воет от страха, сжавшись в комок. Пространство теряется, девочка уже даже не знает, падает ли она, или летит вверх, или замерла в невесомости. Вокруг нет ничего, лишь темнота. И холод, начинающий просачиваться сквозь детские лохмотья, покусывающий со всех сторон. Страх сковывает, по щекам текут слëзы, и влажные дорожки тут же начинает подмораживать, заставляя судорожно тереть ладошками лицо. Она даже не знает, открыты ли у неë глаза или зажмурены — в любом случае вокруг непроглядный мрак, такой, какой Гаррет не встречала никогда в своей короткой жизни. И это пугает, всë это пугает, и окружающая тьма, и падение, падением не являющееся, и холод, уже вовсю обнимающий еë со всех сторон. А она просто хочет обратно, наружу, что бы это сейчас не значило, забиться в конуру, которую может назвать домом, обнять ■■■■, и плакать-плакать-плакать в его плечо, чувствуя под собой землю и ощущая тепло человеческого тела в хватке. Слëзы заканчиваются, лишь щëки теперь тянет от высохшей влаги. Она не знает, как скоро это случилось, не понимает, сколько прошло времени. Гаррет всë ещë висит в воздухе, или не в воздухе, или не висит, а падает, вокруг всë так же темно, и это опять то, чего она не понимает и боится. —Я хочу уйти отсюда!, — голос надрывается, и она сама себя едва слышит, но кричать в пустоту это единственное, что сейчас ей доступно. Страх переростает в отчаяние, а отчаяние — в гнев. Еë трясëт, дрожь прошибает тело, и сейчас не ясно даже, от лютого холода это или от переживаемых эмоций —Выпусти меня!, — с каждым словом голос набирает силу, и вот девочка уже выпрямляется, смотря невидящим взглядом перед собой и пытаясь вертеть головой и вертеться целиком, что без опоры не выходит, — Пусти! Зубы стучат, еë колотит, а она продолжает срывающимся голоском кричать что есть мочи, пытаясь достучаться до кого-то, сама не знает до кого. Пусть до самого пространства, в котором она сейчас, пусть до себя самой, пусть до метафоричного Бога, о котором иногда говорят странные взрослые, — ВЫПУСТИ МЕНЯ ДОМОЙ! И пространство, или Бог, или она сама, но что-то слышит еë. Всë вокруг приходит в движение, и толи она опять куда-то падает, толи это темнота устремляется ей навстречу, но желудок вновь скручивает, холод ударяет сильнее, и она кажется опять зажмурилась, потому что пропускает момент, когда вокруг становится светло, и Гаррет успевает только вскрикнуть, как пол стремится на встречу, больно обдирая ладони и колени шероховатостью асфальта. Свет слепит, ободранную кожу начинает щипать, и она вновь плачет, стараясь всхлипывать тише и размазывая соль по лицу. Она знает это место, это почти рядом с еë конурой, почти рядом с домом, и всë хорошо, она вернулась, пусть и ночь успела закончился, и на тело навалилась свинцовая слабость, и глаза болят от солнца и слëз. Только жгучий холод продолжает кусать за озябшее тело. Только он. ​