7. Быть достойным (Обещания/клятвы)

      Августа Лонгботтом была женщиной строгой, но отнюдь не тиранического склада. За что её очень любил (хоть и с ноткой почтительной боязни) единственный внук Невилл — так это за то, что бабушка никогда не требовала невозможного и всегда представляла альтернативу, если таковая была. Настоящую альтернативу! А не такую, которую можно проиллюстрировать одним обобщением: "Или ты делаешь так, как я хочу, или не видать тебе наследства как собственных ушей".       И на действия Августы совершенно не влиял тот факт, что наследником Невилл был единственным. Иные родители и бабушки-дедушки, знакомые ей, были готовы хоть сжечь всё своё добро Адским пламенем, лишь бы не отдавать ослушнику — и наплевать, что Род погибнет! Впрочем, о Роде-то как раз заботилось большинство тех, у кого он вообще был.       И, как ни парадоксально, чистокровные хранители традиций вроде леди Августы нередко оказывались даже более демократичны, чем полукровки… Последние, особенно из поклонников-выпускников Гриффиндора и особенно из поколения Первой магической войны, порой всерьёз не оставляли детям выбора, кроме поступления на "львиный" факультет. Кажется, вспоминала иногда Августа, у русских это называется любопытным словосочетанием "квасной патриотизм": восхвалять всё без исключения своё — а всё чужое, соответственно, даже близко таких похвал не достойно! Глупость.       Храбрая, но упрямая лишь в разумных случаях Августа сама закончила Гриффиндор (куда её, будущую "железную леди Лонгботтом", Шляпа распределила по праву) — и ещё в школе сделала вывод, что сей факультет как минимум не лучше других. А вот выпускник и бывший староста Слизерина Люциус Малфой, думалось Августе, даром что аристократ очевидней некуда, не станет слишком кусать локти, если его единственный наследник Драко поступит в Когтевран или в Пуффендуй. Лишь бы не в Гриффиндор — но тут уж желания отца и сына вряд ли не совпадали!       Августа горячо любила внука — не только как память о сыне Фрэнке и невестке Алисе, в войну сошедших с ума от многократного пыточного заклятия безумной Беллы Лестрейндж, но и как самостоятельную маленькую личность. Августа больше всего на свете хотела, чтобы её Невилл — пухлый, добрый и немного робкий мальчик — вырос в первую очередь не защитником той или иной баррикады, а просто хорошим человеком.       И поэтому в конце августа, перед отъездом на первый курс Хогвартса, Невилл услышал от бабушки такие слова:       — Невилл, важнее всего для меня — твоё счастье. Я не стану следовать примеру тех неразумных родителей, для которых преемственность факультета — ни больше ни меньше как основа мироздания! Факультет — это личностные и глубоко индивидуальные качества человека, а не отписанный по завещанию счёт в Гринготтсе. Факультет — это то, к чему по-настоящему стремится наша душа. Не оглядывайся на то, что твои отец и мать учились в Гриффиндоре. Честных, отважных, благородных и справедливых людей можно встретить везде — даже там, где, казалось бы, нет места лучу света. Помнишь, я рассказывала тебе про страшную, мировую маггловскую войну, что случилась полвека назад?       — Помню, бабушка, — склонил светловолосую голову Невилл. — И помню, что даже в Германии, в то самое время, когда свирепствовали концлагеря, нашлось ещё место для людей совести и чести — Роммеля, Шиндлера, Альберта Геринга…       — Да, — кивнула Августа. Черты лица её стали жёстче. — Эрвин Роммель, единственный вражеский военачальник, которого уважали и любили наши. "Последний рыцарь Европы", так его называли. Закономерно, что этот "старомодный" маршал выбрал свою страну в борьбе между присягой Гитлеру и Родиной, когда зов чести перестал ограничиваться благородством по отношению к пленным. Ну и, конечно, вполне закономерно было последующее убийство Роммеля. Ведь принуждение к уходу из жизни — то же самое убийство.       — Жаль, что слишком много было вторых закономерностей и слишком мало первых, — с сердцем сказал Невилл. Стеснительный и даже робкий в обычной жизни, он преображался, когда речь заходила о чести, и глаза его сверкали тем чистым глубинным огнём, который невозможно было разглядеть при общении на другие темы. — Но у каждого из нас и сейчас есть право поступать по чести, как этот храбрый фельдмаршал. И право умереть, когда тебе угрожают, что иначе — вместе с тобой — умрёт твоя семья…       Юный Невилл рано, с начала сознательного возраста, научился понимать, что такое смерть. И что такое безумие, из которого не выйдешь уже никогда. Он каждую неделю вместе с бабушкой приходил к отцу и матери в отделение больницы Святого Мунго — а Фрэнк и Алиса лежали, не узнавая сына, и так продолжалось из месяца в месяц, из месяца в месяц… У Невилла в груди каждый раз, как он видел их, росло и ширилось мучительное, страшное недоумение: его родители вот тут, на расстоянии вытянутой руки, они дышат и моргают, их можно взять за тёплые ладони, но всё же — живы эти двое людей или мертвы? Они немы. Они безответны, как трупы. Они были тихими помешанными; судя по всему, кошмары и воспоминания о пытках не мучили Фрэнка и Алису. Но уж лучше бы, порой кощунственно казалось Невиллу, — лучше бы мучили! Так было бы видно, что его родители хоть что-то, пусть ужасное, но помнят — хоть какая-то память о жизни у них сохранилась! Но поражение мозга было слишком глубоко: боль от Круциатуса начисто выжгла все воспоминания из сознания Фрэнка Лонгботтома и его жены.       — Да сохранит тебя Магия от такого удара, Невилл… — прошептала Августа. — Но я с гордостью вижу, что даже этот выбор пусть и сломит тебя, но не согнёт. Где бы ты ни оказался, мой внук, знай: быть достойным имени Человека — всё, о чём я тебя прошу. А человека ты встретишь даже на Слизерине, если Шляпа сочтёт нужным направить тебя туда. Слизерин теперь вряд ли хуже маггловской Германии при Гитлере… Тот же декан Слизерина, Северус Снейп, вроде неплохой, учеников ругает только за дело — хотя, говорят, нет язвы злей его. Особенно гриффиндорцев он не любит: словами режет, как бритвой. Лучше тебе всё-таки, Невилл, попасть на Пуффендуй или на Когтевран — они, можно сказать, факультеты мирные… А то столкнутся лбами Змей и Лев, когда Гарри Поттер в Хогвартс поступит, — хорошо, если без крови обойдётся. И профессор Снейп тут ни при чём. Слизерин и Гриффиндор сами в два враждующих лагеря превратятся, причём знамя у них будет одно и то же: "Гарри Поттер убил Волдеморта!" Только одни захотят Гарри за это линчевать, а другие — орден ему на шею повесить. И неизвестно, кто кого в этой войне перещеголяет… Молот и наковальня — вот что такое Слизерин и Гриффиндор.       — Я думаю, лучше в Пуффендуй, — подумав, сказал Невилл. — Ты говорила, ба, что их декан, профессор Стебль — преподаватель Травологии. Мне нравятся растения. Но попасть на факультет Воронов, думаю, тоже хорошо. У них своя библиотека…       — В которой наверняка есть трактаты и по Травологии, — с улыбкой докончила леди Августа. — Я приму тебя любым, Невилл. Просто пообещай мне, что не забудешь моей просьбы: быть достойным имени Человека.       — Обещаю, бабушка, — твёрдо произнёс Невилл.

***

      …Распределяющая Шляпа уважила решение Наследника Рода Лонгботтом: Невилл оказался на факультете работяг Барсуков, к которым так стремился. И уже к концу года он доказал, что и героем быть способен — не меньше, чем Гарри Поттер. Гарри, к слову, ещё в поезде прислушался к рациональным рассуждениям Невилла о равной полезности факультетов (на фоне которых Рон Уизли со своей рьяной агитацией в Гриффиндор — "а на все остальные не стоит и смотреть!" — выглядел не очень приятно). Поэтому просьба Гарри, обращённая к Шляпе, звучала не "Только не в Слизерин", а "Лишь бы там у меня возможность учиться так, чтобы никто не мешал". Шляпа понимающе хмыкнула, и Гарри оказался в Когтевране, с первых дней влюбившись в уединённую библиотеку вороньего факультета.       И не только Невиллу, но и Гарри, и их подруге-гриффиндорке Гермионе Грейнджер (которая за год общения с мальчиками поскромнела, поумерив своё действительно невыносимое, как сказал профессор Снейп, и не всегда нужное всезнайство) выдался случай проявить истинно человеческие качества — те, что на самом деле ничуть не зависят от принадлежности к факультету. Дружба. Быстрота реакции и находчивость, спасающие жизнь не только тебе, но и твоим товарищам. Разумная, спокойная храбрость. Готовность пойти на разведку первым куда угодно, лишь бы возможная опасность не стала для друзей неожиданной…       Спасение заветного Философского камня от загребущих рук захотевшего возродиться Волдеморта — это приключение, может, и не самое безопасное. Но определённо самое подходящее для того, чтобы сдержать слово Чести, данное не только родным, но и самому себе.