6. Музыкальные моменты (Фестивали)

      — Дадли! Гарри! Где вы? — позвала Петунья Дурсль в распахнутое окно.       Сын и племянник опять затеяли игру в догонялки аккурат перед отъездом. И вроде бы уж не совсем дети: каждому без пяти минут тринадцать! Не сказать чтобы ребячество такого рода вредило мальчикам — даже наоборот: Дадли Дурслю, предрасположенному к полноте, бегать было полезно, а худенькому Гарри Поттеру вреда не причиняло. Петунья, впрочем, всё равно боялась, что рано или поздно кто-нибудь из них споткнётся, упадёт и разобьёт коленку. А Гарри ещё и очки может разбить, и хорошо, если осколки в глаза не вопьются.       — Мы здесь! — отозвался Гарри. Чуть откинув голову, как олень, он триумфально примчался к двери с абсолютно счастливым выражением лица. Бегать и вообще гулять он любил (впрочем, и работы по дому и саду не чурался — в отличие от довольно ленивого кузена, которого мать не раз укоряюще называла "белоручкой"). Следом за ним с грузным топотом, как буйвол, припыхтел Дадли и остановился, утирая пот с широкого лба. Полнота младшего Дурсля не желала окончательно оставить позиции, но благодаря урокам бокса в школьном кружке — а также бесплатным весёлым догонялкам, инициатором которых чаще всего был Гарри — удавалось более-менее поддерживать форму.       — Майки мокрые, волосы всклокочены… На кого вы похожи? — уперев руки в бока (из-за оконной рамы это казалось не так грозно), вопросила Петунья, по опыту зная, что этот риторический вопрос не останется без очередного бойкого и забавного ответа.       — На музыкантов Гайдна, за которыми гонится полиция! — незамедлительно отрапортовал Гарри, которому очень понравилась услышанная в музыкальной школе история о том, как неутомимый на розыгрыши "папаша Гайдн" однажды подговорил коллег расположиться на разных концах улицы, дождаться, пока жители уснут, — и играть по его сигналу кто в лес, кто по дрова! Эта какофония, поди, резала слух сильнее, чем мартовские кошачьи серенады… Двоим пойманным музыкантам действительно пришлось несколько суток посидеть в тюрьме за беспорядки, но зачинщик выдан не был.       — Вот и покажете, достойные ли вы наследники этих нарушителей тишины, — тщетно стараясь скрыть улыбку, сказала тётя Петунья.       Всей семьёй Дурсли и Гарри Поттер отправлялись на фестиваль классической музыки в Лондоне, и в данный момент дядя Вернон (обладатель внушительного пуза и ещё более внушительных моржовых усищ), проводив взмыленных мальчишек взглядом и покачав головой, как раз вывел машину из гаража, вылез и гаркнул капитанским басом:       — Эй, там, на палубе! Шлюпка подана, отправляться пора!       Гарри порскнул вверх по лестнице за своей сумкой. Дадли слонёнком затопал за своей. Через пять минут оба, переодевшись, спустились, бережно держа в руках помимо багажа ещё и чёрные продолговатые футляры, в одном из которых лежала флейта, а в другом — скрипка.       Автомобиль воинственно взревел мотором, и скоро маленькие домики Литтл-Уингинга остались позади. А всего через десять минут быстрой езды впереди показался Лондон, в котором уже на въезде по случаю фестиваля были такие пробки, что дядя Вернон порадовался своей предусмотрительности: семейство Дурслей выехало на два часа раньше. В этот июньский день было, к счастью, не очень жарко, и получасовое продвижение к гостинице (путь до которой в обычный день занял бы пять минут) ещё можно было потерпеть. В конце концов, сегодня был ещё только предфестивальный день. А вот завтрашним утром уже будет вообще не проехать!       Юные музыканты в гостиничном номере привели себя в порядок, расчесавшись и надраив щётками одежду с яростным энтузиазмом солдат, которым впервые предстоит печатать шаг на параде. Сбегали осмотреть фестивальный городок, остались довольны и, закупившись магнитиками, газировкой и мороженым, вернулись в гостиницу.       Когда начался фестиваль, Гарри и Дадли порадовались, что выступают не первые и даже не в первой десятке. Потому что в продолжение как минимум пяти открывающих фестиваль номеров они занимались тем, что пытались отойти от радостного шока. Оба мальчика ещё ни разу не были на таких масштабных мероприятиях (даже квиддичные матчи в Хогвартсе, где уже два года учился Гарри, не могли сравниться с лондонскими торжествами) — и теперь, откусывая от вторых за два дня эскимо, восторженно вертели головами, смотрели во все глаза и слушали во все уши. Петунья восхищалась музыкой, радуясь, что даже различные варианты рока, особенно слуходробительный тяжёлый, не вытеснили из памяти англичан великолепную классику. А Вернон, попивая прохладный эль, просто наслаждался жизнью.       Наконец, после песенки герцога Мантуанского из оперы Верди "Риголетто" (эта песенка была известна всему миру по начальной строке "Сердце красавицы") и романса Верстовского "Старый муж" наступил черёд Дадли Дурсля и Гарри Поттера. Мальчики, чувствуя, как от волнения чуть холодеют руки, поднялись на сцену.       В ту секунду, когда они переглянулись и приготовились кивнуть друг другу, страх ушёл, сменившись радостью и упоением от звуков, что должны были взлететь из-под их рук. Сперва они играли второй концерт для флейты и струнных ре мажор, произведение любимого композитора Гарри — Йозефа Гайдна. Неунывающий австрийский композитор давно уже прочно утвердился в сердце вихрастого зеленоглазого подростка за весёлый, жизнерадостный настрой музыки и не собирался никому отдавать завоёванное место. В музыке Гайдна, впрочем, было что-то такое, что располагало к ней всех, кто слушал её. Петунья подумала, что дело, кажется, как раз в лёгком отношении к жизни, сквозившем в гайдновских звуках. Причин для печали у людей и так хватает. А буквально услышать светлую, добродушную улыбку — такое не всякая музыка даёт. Даже в троице великих Венских классиков перманентное настроение для этого было только у "папаши Гайдна". У Моцарта — пореже, но тоже часто. А у Бетховена вообще не было причин веселиться, зато уж наоборот…       А вторым номером в программе мальчиков стояло произведение, звучавшее пусть не так весело, как гайдновские, но задорно и как-то по-природному ясно. Такое чувство было, словно пересвистывались неумолчно птицы в лесу или звонко бежал по камешкам быстрый, сверкающе-серебристый ручей… Флейта и скрипка играли Баха — знаменитую си минорную "Шутку".       Закончив, Гарри и Дадли чуть не оглохли от грома рукоплесканий — звука, который в день открытия фестиваля вроде должен был стать уже привычным, но показался теперь особенно громким, потому что аплодировали именно им. Юные музыканты улыбались — а когда Петунья, не в силах сдержаться, встала и захлопала в ладоши с серьёзным риском окончательно их отбить, Дадли и Гарри в едином порыве высоко воздели инструменты в воздух. И две свободные детские руки — она худенькая, другая пухлая — с бешенством счастья замахали миссис Дурсль. И мистеру Дурслю-старшему, который, не вставая, с истинно королевским при его габаритах величием одобрительно наклонил голову и отсалютовал сыну и племяннику стаканом.       Несколько следующих номеров, как и все предыдущие, исполняли совершенно незнакомые люди. А потом, когда озвучили имя и фамилию очередного пианиста, Гарри сперва подумал, что неожиданно приобрёл серьёзные проблемы со слухом.       "Выступает Северус Снейп! Вольфганг Амадей Моцарт "Турецкий марш", Людвиг ван Бетховен "Патетическая соната"!       Когда исполнитель, затянутый в элегантно-строгий и очень шедший к фигуре дуэлянта чёрный сюртук, вышел на сцену, сверкая белоснежными полосками манжет, Гарри чудом не выронил бинокль и сам едва не упал со стула. Его старый знакомец Снейп — да-да, хогвартский профессор Зельеварения Северус Снейп — на маггловском фестивале музыки! Правда, тут же подумал с улыбкой Гарри, зельевар здесь отнюдь не единственный волшебник. Как минимум ещё один есть: таращится изумрудными глазами на сцену и всё никак не может полностью отвязаться от мысли, что тут, похоже, не только проблемы со слухом — тут ещё и галлюцинации!       А Снейп, без преувеличения сказать, играл великолепно. "Турецкий марш" так и лился из-под его длинных тонких пальцев. А в "Патетическую", особенно в бурную, как горный поток, главную партию первой части, профессор вкладывал всю душу — Гарри даже показалось, что он слышит игру самого Бетховена…       И разметавшиеся чёрные волосы только подчёркивали этот невольно созданный образ.