Часть 5

Маринетт лежала на кровати в своей временной комнате, будто на мягком облаке, и не знала, куда направить свои мысли. Она чувствовала себя путником на перекрёстке, где каждая дорога манила своей тайной, обещая либо спасение, либо новую беду. Её разум был словно чистый лист бумаги — на нём ещё не начертаны ни строчки судьбы, ни намёка на то, какой путь ей предстоит выбрать. Ей нужно было решить, как поступить: притвориться, что она ничего не помнит, и начать жизнь заново, словно она заново родилась в другом мире? Это было как открыть новую книгу, где каждая страница обещает не только открытия и сюрпризы, но и опасности, о которых пока ничего не известно. «А что, это идея…» — мысленно повторила она, цепляясь за эту мысль, как за соломинку. Книга, которую она никогда не читала, но которая манит загадочными тенями на обложке и шёпотом страниц, обещающих захватывающие приключения. Маринетт не помнила, что происходило в тот миг, когда она потеряла память и оказалась здесь. Её разум был как заброшенный сад: цветы воспоминаний увяли, а сорняки сомнений и тревоги разрослись, скрывая тропы, по которым она когда‑то ходила. И в какой‑то степени она даже была рада этой ситуации. Это ощущалось как сбросить старую кожу, чтобы обрести новую — более чистую, яркую, свободную от груза прошлого. Но вместе с тем в груди шевелился страх: а вдруг эта новая кожа окажется слишком тонкой, чтобы выдержать удары судьбы? Маринетт устало прикрыла глаза и повернулась на бок. Катрина и Аргус ещё не вернулись домой. — Скука, — прошептала она, глядя на стену, где были изображены лепестки сакуры — нежные, почти прозрачные, будто нарисованные акварелью. Её мысли метались, как бабочки, порхающие в поисках света, но натыкались на невидимые преграды. В этой комнате она чувствовала себя как в клетке, пусть даже стены были мягкими, уютными и заботливо украшенными. Уют не мог заменить свободу, а тишина — голос собственной памяти. Катрина и Аргус попрощались с друзьями и отправились домой. Их путь был как тонкая нить, связывающая их с прошлым, с теми днями, когда всё казалось проще, а будущее — яснее. Ветер шептал им на ухо, напоминая о мгновениях счастья, которые теперь казались далёкими, словно сны, растаявшие с рассветом. — Как думаешь, она вспомнит меня? — с грустью спросила Катрина, посмотрев на мужа. Её глаза были как два озера, в которых отражалась не только печаль, но и робкая надежда, едва заметная, как рябь от лёгкого дуновения ветра. — Даже не знаю, дорогая, — ответил Аргус, глядя на жену с нежностью и грустью. Его голос звучал тихо, как шёпот ветра, уносящий все сомнения и оставляющий лишь тяжесть неизвестности. Они шли по дороге, которая казалась бесконечной, словно путь к солнцу в пасмурный день, когда свет скрыт за тучами, но ты всё равно идёшь вперёд, потому что знаешь — он там. Каждый шаг был как маленький шаг в неизвестность, где будущее скрывалось за горизонтом, пряча от них ответы на самые важные вопросы. Наконец они пришли, и в доме воцарилась тишина. Казалось, будто время замерло, словно невидимая рука остановилась, не решаясь нарушить хрупкий покой, который витал в воздухе. Катрина тихо, почти бесшумно, подошла к двери, ведущей во временную комнату Маринетт. Её шаги были мягкими, как шёпот ветра в листве, а взгляд — нежным, как прикосновение тёплого солнечного луча к холодной земле. — Наверное, она спит, — сказала Катрина. Её голос звучал мягко, как лёгкий ветерок, играющий с листьями, едва касаясь тишины комнаты. Она смотрела на дверь, словно пытаясь проникнуть взглядом сквозь преграду и увидеть, что скрывается за ней: не просто спящую девушку, а её душу, потерянную и ищущую дорогу домой. — Пусть спит. Она совсем бледная, — ответил Аргус. Его голос был низким и немного недовольным, как гром, который только начинает собираться в тучах, предвещая бурю. — Потом поужинает. Катрина кивнула и повесила в шкаф очки с ремешком, похожим на тонкую серебряную нить. Её движения были плавными и уверенными, как у балерины, исполняющей свой танец, — каждое действие выверено, но при этом наполнено грацией. Затем она сняла рабочий фартук, который надевала поверх зелёного платья, и положила его на стул, словно заботливая мать, укрывающая ребёнка одеялом. Её латунные волосы, блестящие, как медь, переливались в свете ламп, создавая вокруг неё ауру спокойствия и уюта, будто сама комната становилась теплее от её присутствия. Она отправилась на кухню, чтобы приготовить ужин. Её шаги теперь были уверенными, как поступь львицы, возвращающейся в своё логово, чтобы позаботиться о тех, кто ей дорог. Катрина чувствовала себя хозяйкой этого дома, создавая уют и тепло, словно искусный повар, готовящий изысканное блюдо, в которое вкладывает не только ингредиенты, но и частичку своей души. Аргус снял с себя чёрный плащ с белыми вставками и повесил его в общий шкаф — туда же, куда обычно вешала свой плащ его жена. Рядом с плащом он поставил свою длинную чёрную трость со светло‑серым наконечником, похожим на наконечник стрелы, всегда готовой к бою. Его движения были резкими, как взмах меча, и такими же точными: в них не было суеты, только холодная собранность человека, привыкшего отвечать за всё и всех. Позже Аргус распустил свою косу, которая была похожа на водопад тёмных волос, и снял зелёную ленту, подаренную ему женой. Лента, как символ их любви и единства, теперь лежала на столе, словно увядший цветок, потерявший свою свежесть, но всё ещё хранящий аромат былого счастья. Мужчина пошёл за женой на кухню, но сначала заглянул в комнату Маринетт. — Спит, — прошептал он, глядя на безмятежное лицо спящей девушки. Её сон был похож на тихий пруд, поверхность которого не тревожит ни один ветерок — гладкий, спокойный, но скрывающий в глубине неведомые течения. Затем он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, словно боясь нарушить эту хрупкую гармонию и спугнуть тот редкий миг покоя, который достался им всем.