Отпустить

      — Ты… так увлечена.       Рапунцель не сразу узнаёт в осторожной фразе, брошенной в спину, Кассандру. От портрета, над которым работает всё утро, тоже отрывается спустя несколько долгих мгновений — тревоге внутри кажется кощунственным оставить его незаконченным. На периферии скребётся мысль: стоит оторваться, нахлынет осознание, страх и задушенные слёзы.       — Доброе утро, Кэс, — наконец, шелестит Рапунцель, вскидывая голову.       Кассандра тут же кривит уголок губ в недовольстве, и от того, насколько это похоже, по телу бежит табун мурашек. «Показалось, показалось, — уговаривает себя Рапунцель. — Мне просто показалось». Взгляд падает на рисунок. Какое-то звериное ощущение вопит, что нет, не показалось. Ведь с портрета, обрамляемый жёсткими чёрными кудрями, высокомерно щурится тот, чьи черты она невольно ищет в каждом встречном. Готель.       —…это он? — Кассандра неловко присаживается рядом, такая непохожая на себя обычную. Рапунцель мягко улыбается и поворачивает к ней рисунок. — Неприятный.       — Говоришь это, чтобы меня успокоить? — хихиканье вырывается само собой. — То, что я выросла в башне, не значит, что я не понимаю простых вещей. Его любили. Особенно женщины.       — Я серьёзно, — почти обиженно фыркает Кассандра. — Ты так его нарисовала… Мне кажется, что с ним тяжело находиться рядом. Было.       — Было…       Рапунцель задумчиво выдыхает это слово, перекатывает его на языке, словно не может смириться, что всё кончилось. «Было» — про что-то, что уже прошло, навсегда затерялось в памяти, приходит лишь особенно тёмными ночами. Готель для неё, скорее, «есть» — вот же его плащ в шкафу, пахнущий травами, дорожной пылью и лошадиным потом. Однажды она наберётся сил и избавится от него. Но не сегодня.       Из тяжёлых мыслей вырывает холодная рука Кассандры, сжавшаяся на её ладошке. Рапунцель знает, что она не в восторге от необходимости возиться с ней, — однако хрупкая дружба между ними заставляет верить в лучшее. Там, в башне, ей больше ничего не оставалось. И пускай Рапунцель совершенно не разбирается в людях, Кассандре хочется довериться.       — Знаешь, он не самый заботливый отец, — кисло начинает, словно прощупывает почву. — Он не любил никого, кроме себя, меня считал обузой, часто говорил об этом вслух. Потом исправлялся, конечно: заваливал подарками, читал мне книги на ночь, обнимал… Даже когда его не было дома, мне мерещился его взгляд, а стоило переброситься через окно — ещё и крик. Я делала всё, чтобы не злить его, но он… он очень непредсказуем.       С каждым новым словом голос набирается силы, уверенности, а ладонь Кассандры сжимается сильнее. Рапунцель так глубоко погружается в себя, что выныривает из воспоминаний, только когда чувствует прижавшийся к плечу висок и крепкие объятия. Ей бы умилиться, разрыдаться или ответить, но перед внутренним взором как назло вырастает Готель, распахивающий для неё руки.       — Прости, — виновато шепчет Кассандра, и видение исчезает. — Я не должна была спрашивать.       — Эй, Кэс, ну ты чего? — Рапунцель легонько стукает её кулаком в плечо. Губы разъезжаются в счастливой улыбке. — Главное, что сейчас всё хорошо.       — Уверена? — теперь очередь Кассандры коситься на портрет, всё ещё лежащий на коленях. — В том, что он тебя отпустил?       Рапунцель ничего не отвечает. Лгать она никогда не умела, да и не хотела разубеждать Кассандру. Всё равно останется при своём, таков характер. Да и как счастье противоречит тому, что Готель её не отпустил?       Портрет Рапунцель всё-таки не заканчивает. Заворачивает его в плащ и прячет на дальнюю полку, туда, где не найдут ни служанки, ни отец. Пока он рядом, всё так, как и должно быть.