Два лика любви

      Бричка, запряженная парой изящных белых лошадей, медленно двигалась по пыльной дороге в сторону прекрасного поместья, расположенного среди обширных садов и богатых плантаций. Молодая дворянка, двадцатилетняя Дезире Рид, возвращалась домой от кузин, у которых гостила неделю. Кучер громко щелкал кнутом. Был самый разгар дня. Летнее солнце припекало, поначалу нежно, но с каждым разом сильнее и сильнее, воздух становился душным.       На подъезде к плантациям Дезире слегка сжала под рукой лиловое платье, и ее тонкие брови нахмурились. Она не любила ездить мимо плантаций. И, несмотря на то, что прожила двадцать лет рядом с чернокожими рабами, ее сердце всякий раз сжималось из сострадания к ним.       Хотя Дезире не знала иной жизни, это было частью ее, все же она не могла спокойно смотреть на то, как их блестящие от пота спины не разгибаются под палящим солнцем, а слышать звук удара плетью ей всякий раз было невыносимо. Ее сочувствия и желания облегчить жизнь рабов не одобрял деспотичный отец, ныне уже покойный, а попытки даже заговорить об этом он воспринимал с ужасной яростью.       Ее старший брат, владевший поместьем после смерти отца, не был так жесток… Эдриан Рид с гордостью называл себя «милосердным хозяином» за то, что приказывал сечь рабов не чаще двух раз в неделю и не более, чем десятью ударами плетей, и не продавал по-отдельности членов семьи. В отличие от отца, Эдриан был мягче и податливее к словам Дезире — своей единственной, страстно обожаемой сестры — и изредка ей все же удавалось добиться смягчения наказания…       Бричка повернула к плантациям. Взору Дезире открылась давно знакомая картина: огромные хлопковые поля, залитые солнцем, яркое голубое небо над ними, облака, похожие на пух. И крики одного из надсмотрщиков, и щелканье хлыста… Дезире отвернулась. Скорее бы добраться домой…       Неподалеку от плантаций, у хозяйственных построек, Дезире услышала вдруг свист плети. Когда бричка повернула, она увидела привязанного к деревянному столбу молодого раба. Лица его не было видно, но Дезире заметила, что он был стройнее и гибче других рабов, работавших на плантациях. Надсмотрщик нещадно наносил удары, и красивая спина раздетого по пояс раба покрывалась кровавыми рубцами. Он, несмотря на ужасающую боль, молчал.       — Остановись, Джек, — приказала кучеру Дезире.       Заметив госпожу, надсмотрщик отложил плеть и поклонился.       — Что случилось? За что ты наказываешь его, Фред? — спросила Дезире.       — Это приказ хозяина, госпожа. Двадцать ударов плетью, — ответил Фред.       — Что он совершил?       — Мне неизвестно это, госпожа.       Затем, подойдя к рабу, Фред ткнул его сапогом в ногу и прошипел:       — Как ты смеешь отворачивается от госпожи?! Живо взгляни на нее, прояви уважение!       Он повернулся. Когда его взгляд коснулся Дезире, ей на мгновение стало страшно. Черные глаза раба смотрели прямо, непокорно, и в них читались презрение и ненависть. Его взгляд жег, пронзал, словно в ее нежное тело впивались одновременно десятки игл… Но в то же время его глаза — черные, миндалевидные — чем-то притягивали к себе… Дезире отвернулась.       — Фред, я отменяю приказ. Отпусти его, — проговорила она твердо, сжав до боли под рукой подол платья.       — Но, госпожа…       — Делай, что велю, — произнесла Дезире.       И быстро кивнула кучеру, смотревшему на нее в ожидании:       — Едем.       Бричка плавно двинулась вперед. Лишь когда плантации окончательно остались позади, Дезире выдохнула и выпрямила руку. Ладонь ее ужасно побелела.

***

      Бричка подъехала к большому дому с высокими колоннами и позолотами на белоснежных фасадах. На солнце они ослепительно переливались.       У входа в дом Дезире встретила старая служанка.       — Моя госпожа! — улыбнулась она и протянула широкие смуглые руки, чтобы обнять ее.       — Зола, — с улыбкой кивнула Дезире и обняла ее в ответ.       — Мы скучали и очень, очень ждали вас!       — И я скучала.       Взглянув на изящную светлую дверь, Дезире спросила:       — Эд в своем кабинете, Зола?       — Да, госпожа. Он ждет вас.       Дезире быстро поднялась по ступеням. Пройдя через богато украшенную красную гостиную, просторный коридор с вычищенным до блеска паркетом, Дезире поднялась по массивной деревянной лестнице, заказанной у лучших мастеров южных штатов, и оказалась перед дверью в кабинет брата.       Когда она вошла в комнату, в нос ей ударил сладковатый, но тяжелый запах французских духов. Эдриан обожал все французское и даже кабинет и личную комнату приказал отделать на французский манер. Неизменной частью интерьера всегда был красный цвет. Он сопровождал Эдриана повсюду, и сейчас на нем тоже был надет любимый красный сюртук.       Дезире остановилась у порога. Эдриан стоял спиной к ней. Узкая полоска света падала сквозь тяжелые шторы, освещая его волнистые светлые волосы и широкую спину.       — Эд, здравствуй! — проговорила Дезире.       Эдриан обернулся, и на его лице мгновенно появилась широкая улыбка.       — Моя прекрасная сестра, — проговорил он и подошел к ней.       Дезире обняла брата за плечи. Он крепко прижал ее к себе и, прикоснувшись к голове щекой, шумно вдохнул запах ее волос.       — Неделю не видел тебя, а кажется, будто целую вечность, — проговорил Эдриан и, отстранившись, поцеловал Дезире в лоб.       Затем, проведя по щеке сестры мягкой ладонью, спросил:       — Как ты добралась? Как наши кузины?       — Хорошо. Благодарю, Эд.       — Я счастлив, что ты вернулась, Дези. — И Эдриан вновь крепко обнял ее.       Дезире мягко кивнула. Ее светлые глаза смотрели на брата с искренней радостью.       — Пойдем, милая, — Эдриан потянул Дезире за собой. — Я приказал приготовить на обед твои любимые блюда. На десерт будем есть белый торт.

***

      Обедали в столовой напротив красной гостиной. Дезире с удовольствием ела, однако Эдриан почти ни к чему не притронулся. Он смотрел на нее, и в его голубых глазах с мелкими морщинками вокруг читались одновременно радость, восхищение и безграничная любовь… Словно Дези и вправду не было в родном доме целую вечность.       После основных блюд подали белый торт. Высокий, трехъярусный, украшенный нежными цветами, листьями из белоснежного крема и парой лебедей с тонкими шейками, обнимавшими друг друга крыльями — он был великолепен. Эдриан был очень доволен и в особенности потому, что торт был приготовлен по французскому рецепту.       Во время обеда к Эдриану вдруг подошел управляющий поместьем и с поклоном что-то прошептал ему на ухо. Эдриан нахмурился и небрежным взмахом руки велел управляющему идти.       — Дези, ты что, отменила мой приказ? — спросил он, когда управляющий ушел.       — Да, Эд. Мне… мне стало жаль его, — ответила Дезире и, вспомнив внезапно о глазах раба, потупилась.       — Жаль? — Эдриан вскинул широкие брови. — Но за проступки нужно наказывать, Дези.       — В чем же его вина? Почему ты приказал дать ему двадцать ударов плетьми?       — Этот раб украл на кухне два куска белого сахара, — небрежно пожал плечами Эдриан.       — И лишь за это ты решил покалечить его? Ведь после двадцати ударов не каждый приходит в себя…       — Его проступок нельзя было оставить без внимания. Наказание всегда должно быть суровым. Иначе как поддерживать здесь порядок?       — Но почему он это сделал? Разве тебе не захотелось узнать?       — Я узнал. Одна из маленьких рабынь заболела. Кто-то из других рабов стал готовить лекарство, и для этого понадобился белый сахар. Он украл его.       — Эд, он сделал это не для себя. Прошу, не сердись. Не наказывай его… Хотя бы ради моего приезда.       Дезире встала из-за стола и подошла к брату. Улыбнувшись, она ласково провела ладонью по его голове. Эдриан перехватил ее руку и мягко прижал к губам.       — Что ж, милая… Ты знаешь, мое сердце всегда будет подчинено тому, что ты желаешь… Но впредь, — Эдриан резко потянул Дезире на себя и, наклонившись вперед, посмотрел ей в глаза: — Никогда, никогда не оспаривай моих решений!       И он, легко улыбнувшись тонкими губами, сжал руку Дези так, что на ее глазах выступили слезы.

***

      Поздно вечером старая служанка помогала Дезире готовиться ко сну. Стоя напротив высокого позолоченного зеркала, Дези смотрела на свое отражение. Темно-фиолетовая ночная рубашка мягко оттеняла ее белоснежную кожу. Волосы, рассыпанные волнами, нежно ложились на обнаженные плечи под гребнем и умелыми руками Золы. Она обожала заботиться о своей доброй и красивой госпоже и искусно заплетать ее великолепные волосы, отливавшие золотом.       Обыкновенно Дезире мягко погружалась в сон, и события дня постепенно ослабевали в ее памяти, уступая место мягким и беззаботным объятиям ночи. Но не в этот раз. Дезире отчетливо помнила взгляд того раба, которого она спасла днем от ужасного наказания, и по ее спине колючей волной пробегали мурашки. Полный жгучего огня, гордости, свободы — он не был сломлен. И не мог быть сломлен. Дезире чувствовала это, чувствовала совершенно ясно. И это… восхищало ее. И одновременно ее сердце было полно сострадания к нему…       — Зола, — тихо проговорила она, — сегодня днем на плантациях я отменила наказание брата.       — Я слышала, госпожа. Вы так добры.       — Да. Сходи завтра к нему… К тому рабу. Как его имя?       — Абидеми.       — Абидеми, — медленно повторила Дезире и слегка поджала нижнюю губу.       Через мгновение она снова обратилась к Золе:       — Узнай, как он. Если что-то будет нужно, сообщи мне.       — Да, госпожа, — кивнула старая служанка и, отложив гребень в сторону, улыбнулась: — Я закончила.       — Благодарю.       Дезире кивнула ей через отражение в зеркале.       Дверь медленно отворилась, и в комнату вошел Эдриан. Увидев его, Зола поклонилась и, забрав гребень, вышла в коридор, пожелав господам доброй ночи.       Эдриан прикрыл дверь и улыбнулся сестре:       — И я пришел, чтобы пожелать тебе доброй ночи.       — Доброй ночи, Эд. — Дезире сдержанно кивнула ему.       — Милая, ты сердишься на меня? — спросил он, подойдя ближе и мягко погладив ее по тыльной стороне руки.       — Не сержусь, — ответила она, мягко убрав ее в сторону.       — Я не желал обидеть тебя. Но и ты не должна вот так отменять моих решений, — нахмурился Эдриан. — Не сердись.       — Иногда я не могу объяснить себе, почему ты поступаешь именно так. Мне было больно.       — Прости, Дези, прости, — проговорил Эдриан и приблизился к ней.       Их лица теперь разделяло всего несколько сантиметров. И в его глазах, потемневших от тусклого освещения, Дезире увидела почти искреннее раскаяние.       — Я никогда не желала и не пожелаю чего-то тебе во вред, — проговорила она, немного помолчав.       — Я знаю. Больше этого не повторится, Дези. Ты уже не сердишься на меня?       — Нет. Конечно, нет, — смягчилась она и коснулась рукой плеча брата.       Эдриан мягко улыбнулся и медленно приподнял вверх ладонями спущенные рукава ночной рубашки, накрыв ими плечи Дезире. Несколько мгновений он внимательно смотрел на ее лицо, мягко сжимая ткань под руками.       — Доброй ночи, — проговорил он снова и, медленно отняв руки от ее плеч, вышел из комнаты.       Дезире легла в постель и, закрыв глаза, вдохнула исходивший от белых простыней запах свежести. Когда она закрыла глаза, перед ее взором снова отказалось лицо Абидеми. И взгляд, непокорный и жгучий. И Дезире, зажмурившись, забылась тяжелым сном.       …Эдриан также готовился ко сну. Он всегда ложился спать позже сестры и никогда не уходил к себе прежде, чем увидит ее.       Дезире… Дези… Он дорожил ей больше всего на свете. Сильнее сестры он любил только свое положение, свою власть. Но и она всякий раз отступала, проигрывая ее голосу, который он был готов слушать вечно, мягкой улыбке, нежным рукам… Дези была самой близкой, посвященной во все его тайны и переживания. Той, что не всегда понимала и разделяла его действия, но всегда относилась к нему с любовью. И он был единственным близким для нее. Эдриан с самых малых лет заменял ей и отца, и мать, как умел. Она почти не помнила их. Когда умерла мать, ей было лишь три года, а когда отец — всего шесть. Эдриан, бывший на двенадцать лет старше ее, принялся за дела покойного отца и вел их успешно уже много лет. Торговля хлопком процветала. Поместье славилось красотой и богатыми урожаями. Но какой ценой… Обратной стороной этого были страдания рабов, их высокая болезненность и смертность от нехватки сил. Хотя Эдриан считал себя более мягким хозяином, чем отец.       В чем-то он был прав… Видя с детства жестокость и как, порой, отец сам нещадно наказывает рабов, как придумывает им ужасные, подчас унизительные, наказания за проступки, он рос, считая это верным. Но в его душе все же теплилось что-то, что вызывало не удовлетворение, но жалость. Которую впоследствии он стал считать своей главной слабостью и пытался избавиться от нее. Впрочем, его наказания были менее суровы, чем наказания отца: на нем сказывалось влияние Дезире.       Она не была его первой сестрой, не была и второй. Из семи детей, рожденных следом за ним, выжила лишь она. С ранних лет Эдриан был окружен смертью. И это ожесточило его сердце. Едва его детские чувства к брату или сестре обретали силу, как он терял их… Из-за несчастного случая или болезни. С ранних лет он помнил скорбное лицо отца, ожесточенные наказания рабов после потери еще одного ребенка, чтобы заглушить боль, и заплаканные глаза матери. И рождение еще одного брата или сестры… Среди рабов даже стали ходить слухи, что над домом хозяина нависло проклятье, не иначе. Ибо пролитая невинная кровь, напрасные жертвы не могли исчезнуть из мира бесследно… И когда и Эдриан, и его родители потеряли надежду, появилась она — Дезире Рид. Когда Эдриан увидел ее, совсем крошечную, завернутую в белоснежное одеяльце, его сердце дрогнуло сильнее, чем раньше. Он чувствовал, что она — последняя. И если он потеряет и ее, то… Так же думали отец и мать. В наказаниях отец стал менее жесток. И мать не кричала по ночам от ужаса потери детей…       Но невинно пролитая кровь и слезы не могли обойти стороной их дом: всего через три года мать умерла от чахотки, отец же еще через три года — от сердечного приступа. Эдриан взял на себя управление поместьем и заботу о Дезире, для которой пригласил лучших учителей и воспитателей. Она была светом его жизни, ее смыслом, отдушиной… И тем, что удерживало его от жестокости в минуты ярости, находившей на него время от времени сильнее и сильнее… С ее взрослением эта ярость стала усиливаться… Он смутно понимал причину этого, но не желал ее признавать даже перед самим собой. И она выплескивалась наружу в ужасных приступах жестокости.       Чем старше становилась Дези, чем дальше была от него, уходя в свой тайный мир, мир молодой девушки, скрытый от всех, тем сильнее росли в нем раздражительность и подозрительность. Эдриан страстно желал быть, как прежде, во всем поверенным ее тайн, быть единым целым, ни на день не расставаться с ней. И все чаще он касался ее ненароком, все чаще обращался к ней за советом, все чаще старался быть рядом… И ревновал ко всему, что ее окружало.       Лишь одного он не мог понять и принять в ней: сострадания и милосердия к рабам. Даже их покойная мать не была так нежна и добра. Но Дези отличалась и от нее. И Эдриан, хотя старался принять это, все же не мог с этим смириться так, как ей бы хотелось.