Часть 59. Свобода. Финал.

      Город перестал дышать… Нет, десятки городов.       Будто кто-то незаметно выдернул воздух из миллионов легких одновременно, оставив после себя вязкую, болезненную тишину, нарушаемую лишь голосами дикторов и тревожными сиренами, доносившимися даже сквозь телевизионные динамики.       На улицах не эвакуационных районов люди больше не шли: они останавливались прямо посреди тротуаров, перед витринами магазинов, в которых десятки экранов одновременно показывали одну и ту же картинку, а кто-то в экран собственных телефонов.       В переполненных пунктах эвакуации кто-то стоял на стульях, кто-то прижимался к окнам, словно стекло могло приблизить происходящее. В больницах медсестры, забывая остывающий чай на постах, невольно поднимали головы к телевизорам. Пассажиры замерли в вагонах метро, посетители кафе перестали есть, даже полицейские, регулирующие поток людей, украдкой бросали взгляды на экраны.       Будто весь мир позволил себе невозможную роскошь – замереть.       Вся страна смотрела только в одно место.       Камино.       Камера вертолета дрожала от ударных волн. Иногда настолько сильно, что оператор терял горизонт, и тогда вместо поля боя зрители видели клочок серого неба, обломки крыш или быстро вращающиеся лопасти собственного вертолета.       Каждый раз сердце болезненно проваливалось куда-то вниз. Неизвестность длилась всего несколько секунд, но этих секунд хватало, чтобы тысячи людей одновременно задерживали дыхание.       – ...мы продолжаем прямую трансляцию... – голос репортера звучал сдавленно, перекрываемый ревом винтов. Он говорил слишком быстро, будто боялся, что не успеет закончить предложение. – Всемогущий продолжает бой... ситуация остается... остается...       Он запнулся, оператор резко выругался себе под нос: камеру качнуло ударной волной, на мгновение изображение исчезло. Лишь серая рябь, шипение, помехи…       По всей стране люди одновременно почувствовали, как внутри неприятно похолодело.       Пожалуйста... Только не сейчас.       Картинка вернулась. Две фигуры, всё ещё стоят, всё ещё обмениваются ударами. По толпе словно прокатилась одна общая волна облегчения: кто-то громко выдохнул, кто-то тихо всхлипнул, кто-то впервые за много лет сложил ладони в молитве.       Никто уже не разговаривал. Люди смотрели так сосредоточенно, словно боялись пропустить движение ресниц Всемогущего. Будто именно в следующую секунду станет понятно, чем закончится сегодняшний день.       Чем закончится эпоха.       Репортер продолжал говорить, но его слова перестали восприниматься. Они превратились в фон. Настоящим языком теперь были удары. Каждый взмах руки Всемогущего, каждый шаг Все За Одного, каждый новый клуб пыли, каждая вспышка.       – Он победит... – совсем тихо произнесла какая-то женщина скорее себе, чем окружающим.       Ей никто не ответил, но через несколько секунд ту же самую фразу почти беззвучно повторил пожилой мужчина рядом, затем подросток, ещё кто-то, ещё.       – Он победит...       – Он же Всемогущий...       – Он всегда побеждает...       Слова не звучали уверенно, наоборот, люди повторяли их с такой отчаянной настойчивостью, словно пытались удержать ускользающую веру, которая с каждой новой ударной волной трещала все сильнее.       Кровь с каждой секундой все сильнее и сильнее заливала поле боя. Обеспокоенные мамочки отвернули детей от экрана, которые даже и не думали вырываться, чтобы посмотреть на любимого героя, замерев от страха и растерянности.       Камера взяла зум, темп ударов нарастал, становясь почти невидимым глазу обычного человека. Необычайно яркая вспышка мелькнула на экране и последнее, что видели зрители – улыбка Всемогущего, прежде чем огромная рука Все За Одного метнулась вперед и огромной силы удар откинул волной новостной вертолет. Земля вздыбилась, диктор вскрикнул.       На экране все закружилось, оператор ругался чистой бранью, пока репортер кричал пилоту выровнять вертолет.       Изображение снова сорвалось. Несколько мучительно долгих секунд зрители видели только пыль, серую, плотную, непроницаемую. Никто не моргал, казалось, если закрыть глаза хотя бы на мгновение, можно пропустить что-то необратимое.       Секунда, вторая, люди считали удары сердца вместе с ожиданием. Пыль начала медленно оседать. Сквозь плотную завесу показался едва различимый силуэт. Всемогущий.       Живой.       По всей стране одновременно раздался шум облегчения несмотря на то, что гордая осанка героя пошатнулась, а ноги подкосились. Миллионы людей будто наконец позволили себе вдохнуть.       Этот вдох словно прокатился по стране единой волной. Кто-то опустился на колени прямо посреди улицы, в переполненном пункте эвакуации кто-то тихо заплакал от облегчения, и этот всхлип неожиданно стал сигналом для десятков других.       И именно тогда репортер замолчал, чуть дольше чем на секунду, дольше, чем мог позволить себе человек, ведущий прямой эфир.       – ...Подождите... – голос мужчины дрогнул по-настоящему впервые за начало трансляции. – Там. Там кто-то есть? – его голос прозвучал растерянно.       Оператор машинально увеличил изображение. Сначала показалось, что это ошибка, просто обломок или.. да что угодно! Но это что-то двигалось. Медленно и уверенно. Человек. Нет, слишком маленький.       Ребенок. Девочка.       Никто не понял увиденного с первого раза, казалось, объектив ошибся, повредился из-за слишком сильной встряски. Кто-то из зрителей даже машинально оглянулся на соседний экран, будто изображение там могло отличаться. Не отличалось.       Камера слишком четко уловила её алую макушку на сером фоне. Она спокойно шла через разрушенный квартал, не бежала, не пригибалась и не озиралась, в целом не выглядя напуганным ребенком.       Та словно не замечала ни разрушенных домов, ни двух людей, способных одним движением стереть с лица земли целый район. За кадром чьи-то руки отчаянно замахали ей, но она даже не повернула головы, полицейские что-то кричали ей вслед, но из-за расстояния слова тонули в шуме ветра.       – Какого черта, что там делает ребенок?! – с паникой вскрикнул репортер.       Камера почти полностью забыла о Всемогущем. В студии новостей тоже воцарилась тишина. Никто не решался перебить прямой эфир. Даже режиссер, обычно отдававший команды без остановки, молча смотрел в монитор. Теперь вся страна смотрела только на одну маленькую фигуру, шаг за шагом приближавшуюся к эпицентру битвы.       Все За Одного перестал двигаться первым. Всемогущий сразу заметил это. Его противник, который еще мгновение назад не сводил с него взгляда, вдруг посмотрел куда-то сквозь него, будто… за спину?       Злодей опустил руки, готовящие очередной удар, словно происходящее вокруг внезапно перестало иметь значение. Впервые за весь бой из-за разбитой маски показалась не ухмылка превосходства, а почти довольная улыбка.       – Так вот где ты.       Камера лишь каким-то чудом (или причудой кого-то из команды) смогла улавливать звуки из эпицентра.       Всемогущий нахмурился. Он осторожно обернулся и только тогда увидел ребенка, медленно выходящего из облака пыли. Кровь его застыла в жилах, когда подросток возраста его студентов ступил на поле боя. Едва заметно силуэт героя сместился, готовый даже ценой победы защищать девочку.       – Что ты делаешь здесь?! Убегай быстрее! – мышцы Всемогущего напряглись вместе с криком. Продержаться еще хоть минуту дольше…       Однако она проигнорировала, приближаясь ещё и ещё. Злодей и ребенок смотрели друг другу в глаза, словно Всемогущий тут и вовсе был лишним.       Кулаки девочки сжались, она не стала подходить ближе.       – Да, здесь. И больше не собираюсь прятаться, – дрогнувшим голосом сказала она, хмурившись.       Медленные, вальяжные хлопки послышались от злодея, улыбка которого растянулась чуть больше.       Никто больше не слушал шум вертолета. Не слышал ветра, не замечал сирен, даже Всемогущий не двигался. Мир будто застыл в ожидании следующей фразы.       – Неужели бедный отец удостоился наконец увидеть дочь?       Всемогущий чуть не выплюнул литр крови: вся она прилила в жизненно важные органы, чтобы не потерять форму раньше времени.       За сотни километров отсюда в переполненном эвакуационном центре кто-то выронил пластиковый стаканчик: он упал на бетонный пол неожиданно громко. Мужчина, уже подносивший телефон к уху, так и замер с открытым ртом. В палате больницы пожилая женщина медленно опустила ладонь от губ, в вагоне метро кто-то шумно втянул воздух. И… больше ничего.       Несколько долгих секунд страна словно разучилась издавать звуки, даже репортер молчал, будто никто из миллионов людей не был уверен, что услышал именно то, что услышал.       Дочь…?       Это слово будто не находило себе места в происходящем. Злодей, поставивший самого Всемогущего на колени минутами ранее и... Ребенок?       – ...Чего?.. – наконец почти беззвучно выдохнул репортер, задавая вопрос самому себе.       Он машинально посмотрел на оператора, словно тот должен был объяснить происходящее, но оператор лишь медленно покачал головой, не отрывая глаз от видоискателя.       – Я тебе не дочь… – медленно покачала головой Нобуко.       – Как же так? Обязательно так ранить отца? – стало заметно, как настроение злодея улучшилось. Он игриво повысил голос на тон, словно сюсюкаясь.       – Зачем устроил все это? – проигнорировала Кая, сжав кулаки до побелевших костяшек. – Если хотел, вернуть меня, то нужно было меня похищать, а не…! – Нобуко говорила все громче и громче, пока не сорвалась на крик и не запнулась. На этот всплеск Все За Одного лишь хмыкнул.       – Ты? О, дочь. Если бы я хотел, чтобы ты вернулась, то ты сидела бы у моих ног, на следующий день твоего побега, – девочку передернуло. Лаборатория точно не была её домом. – Или ты думала, что я не знал где и как ты ползаешь по грязным подворотням?       По всей стране снова повисла тишина, прекращая тихие волны недоуменных шепотков. Такая густая, что в переполненных эвакуационных центрах стало слышно, как где-то в глубине помещения капает вода из неисправного крана.       Никто больше не переговаривался, не пытался найти объяснение. Люди просто смотрели. Репортер так и не вспомнил, что должен что-то говорить.       Нобуко медленно подняла глаза с пыльной земли на лицо Все За Одного, скрытого за фирменной маской. На секунду ей показалось, что она снова хрупкая малышка. Что стоит не посреди разрушенного квартала, а на холодном бетонном полу лаборатории, где смотреть в глаза запрещалось. Мысль исчезла так же быстро, как пришла, но сердце уже успело сорваться с привычного ритма.       Камера не могла уловить дрожь ее зрачков и отчаянно сбившееся дыхание. Зато прекрасно видела другое: как девочка перестала моргать, как на несколько секунд замерла ее грудная клетка, как пальцы, только что сжатые в кулаки, вдруг бессильно разжались.       Почему-то она перестала слышать окружающие звуки. В глазах собрались слезы, но они не могли покатится вниз, ведь не было тех эмоций, которые они должны были смыть.       Все За Одного негромко усмехнулся.       – Удивлена? – он сделал шаг вперед, совсем короткий, будто наслаждался каждым мгновением. – Думаешь, ребенок смог бы исчезнуть из моей жизни без моего ведома? Нобуко молчала.       Нет.       Нет.       Это неправда. Быть не может!...       Что-то внутри нее дрогнуло. Совсем тихо, почти неслышно, точно треснула тонкая стеклянная пластина. Пальцы сами собой разжались. Воздуха вдруг стало катастрофически мало.       Все будто враз перестало иметь смысл, ведь… Ни один шаг, ни одно решение, ни одна победа не были её.       Небольшая квартирка три на три метра. Юэй. Внушающая надежду улыбка Всемогущего. Тихий смех Шинсо. Спокойные ночи на отвесных крышах. Каждое воспоминание вдруг болезненно исказилось.       Если он действительно все это время наблюдал... То где заканчивалась ее свобода? И существовала ли она вообще?       – Тогда… почему не забрал раньше? Почему позволил жить? – голос прозвучал так тихо, что его едва уловили микрофоны вертолета. Так звучат люди, которым страшно услышать ответ.       – Ты слишком упёртое, слишком сильное мое творение с неимоверной волей к свободе. Оставлять тебя на поводке было бы опасно. Но не расстраивайся: я бы ни за что не бросил свое идеальное оружие, – почти ласково отвечает мужчина.       – И как? Понравилось наблюдать за моими потугами? – одновременно зло и отчаянно спросила девочка.       – Ох? Как ты изо всех сил пытаешься не замерзнуть на смерть? Как из-за голода ешь человеческий труп? Как подсела на наркотики в подворотне? Да, было достаточно забавно.       По залу одного из эвакуационных центров прокатился сдавленный женский всхлип. Кто-то резко закрыл ребенку уши. Молодой полицейский, все это время не отрывавший взгляд от экрана, почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота – он слушал не угрозы, не хвастовства, он слушал, как человек с удовольствием вспоминает страдания собственного ребенка.       Кая вдруг поняла, что не чувствует собственных пальцев. Каждое предложение било вглубь, задевая что-то хрупкое, разрушая, ломая… Не потому, что освещало прошлое, его она и без него помнила слишком хорошо, потому что теперь прошлое вдруг обрело смысл.       Не было никакого побега, не было свободы, не было ни одного дня, который принадлежал бы только ей.       Она столько раз убеждала себя, что выжила вопреки ему, что каждый прожитый день был маленькой победой, что, сбежав из лаборатории, она наконец перестала быть лишь его творением. А сейчас он одним спокойным голосом перечеркивал годы жизни.       Все это время... Он не потерял ее. Он проверял.       В груди что-то болезненно сжалось, сбивая сердечный ритм. Все бессонные ночи, каждый голодный день, каждый раз, когда приходилось выбирать между человеческим достоинством и еще одним прожитым утром, каждый чертов раз, когда она заставляла себя подняться после очередного падения…       Для нее это была борьба за свободу. Для него же... Испытание! Проверка на прочность!       Ее плечи сами собой начали стягиваться внутрь. Она еще держала спину прямой, но тело уже словно пыталось стать меньше. Менее заметным, менее неудобным. Воздух перестал наполнять легкие.       Все За Одного наблюдал за тем, как осознание медленно проступает на ее лице, и уголки его губ поднялись ещё чуть выше.       – Ты не настолько ценна, чтобы приходить за тобой самостоятельно. Кажется, все это время ты неправильно понимала свою роль. Ты не моя преемница, ты мое оружие, – со сталью в голосе объявил Все За Одного. – Ты ведь до сих пор считаешь, что стала кем-то другим, но стоит убрать несколько случайных людей из твоей жизни, и от этой новой личности не останется ничего.       Нобуко зажмурилась на мгновенье, а когда открыла газа, то словно перестала быть прошлой собой. Мужчина поднял бы бровь, будь она на изуродованном лице.       – Я все равно не позволю тебе делать то, что ты собрался сделать, – хрипло сказала Кая, через силу заставляя ногу сделать короткий шаг вперед.       Голос прозвучал ровно, но только сейчас Нобуко почувствовала, как дрожат губы. Она непроизвольно стиснула зубы, будто пыталась удержать собственное лицо.       Всемогущий почувствовал, как внутри все сжалось. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Так не смотрят люди, которые победили страх.       Все За Одного со скептицизмом перевел взгляд на Всемогущего, напряженного до предела. Только сейчас герой осознал все положение дел, но даже так не мог схватить ребенка отнести прочь, как хотелось. Любое движение могло стать катализатором сражения и кому как не Всемогущему знать, как легко злодей может сломать ребенка пополам одним движением руки. Никто не верил, что Всемогущий сейчас бессилен, но именно это они и видели.       – Тебя, кажется, Нобуко зовут, не так ли? – чуть более сахарно начал мужчина, игнорируя предыдущие слова дочери. – Нобуко... Красивое имя. Почти начинаешь верить, что оно настоящее, – он усмехнулся, даже не скрывая. – Теперь я вижу, как хорошо ты смогла притворятся человеком. Боишься за него, да?       По стране будто снова прокатилась волна озноба.       Мужчина в строгом, уже потрепанном от сражения костюме кивнул в сторону Всемогущего, напрягшего каждый мускул тела. Нобуко едва заметно дернула зрачками в сторону героя и все её мышцы одеревенели.       – Я не прав? – задумчиво протянул злодей, возвышаясь над маленьким силуэтом дочери. Нобуко явно осознавала, что её читают, как книгу. На мгновение Все За Одного задумался, точно вспоминая, и тогда его губы снова едва заметно дернулись вверх. – Ах… Какая отвратительная болезнь, – Кая вздрогнула. – Привязанность.       Нобуко не сразу поняла, что задерживает дыхание. Горло словно стянули тугой проволокой. Она слишком хорошо помнила этот тон, ведь именно так он всегда произносил слова, которые потом становились приговором.       Последнее слово он произнес почти с брезгливостью, но не теряя спокойную, почти счастливую улыбку.       – Жалкая человеческая привычка цепляться друг за друга.       Он медленно наклонил голову набок, разглядывая лицо Нобуко так внимательно, будто видел не человека, а результат собственной работы спустя годы. На его лице не было ни раздражения, ни ярости – скорее любопытство исследователя, неожиданно обнаружившего в забытой пробирке с бактериями плесень.       Нобуко казалось, что под этим взглядом кожа становится прозрачной. Он не просто смотрел – он вспоминал, словно по выражению её лица заново перелистывал годы, проведенные в лаборатории, и сверял получившийся результат с тем, что когда-то задумал.       – Надо же... Я ведь столько лет вытравливал из тебя подобную слабость.       Нобуко опустила голову раньше, чем успела понять, зачем делает это: подбородок сам потянулся вниз. Лишь через секунду мышцы шеи болезненно напряглись, и она резко подняла голову обратно.       Ветер поднял между ними мелкую бетонную пыль. Она лениво закружилась, на мгновение скрывая ноги Нобуко, но злодей не дернул ни мускулом. Всемогущий стоял напряженный до предела, ощущая, как каждая секунда превращается в пытку. Он не понимал, что делает Все За Одного, но видел главное: тот больше не сражался, нет, это с трудом можно назвать противостоянием, скорее избиением, доминированием.       По другую сторону экранов люди тоже начали это понимать, ведь то уже не было похоже на разговор посреди битвы: слишком спокойно, слишком... лично.       – Боль. Страх. Сострадание. Жалость. Привязанность, – он перечислял медленно, словно проводил пальцем по строчкам старого отчета. – Каждый раз, когда ты начинала испытывать хоть что-то подобное, я объяснял тебе, насколько это бесполезно. Ты помнишь?       Короткое, привычное: «Да» уже лежало на губах, но Кая прикусила язык так резко, что во рту снова появился вкус крови.       Где-то в новостной студии никто уже не следил за эфирным временем. Режиссер молча смотрел на монитор, нервно постукивая пальцами по столу, а у звукорежиссёра уже шла кровь из носа от чрезмерного использования причуды, но он не мог перестать передавать звук на экраны с места события: уже не ради эфира, а ради себя, своих чувств и ради этой девочки.       Однако Нобуко молчала, и эта тишина становилась хуже любого ответа. Плечи оставались неподвижными, но пальцы начали медленно подрагивать, желая скрепится в ровный стальной замок за спиной. Правая ладонь уже нашла левое запястье, лишь кончики пальцев. Она будто собиралась убрать руки за спину, как делала бесчисленное количество раз и… с силой разжала пальцы. Одеревеневшие костяшки побледнели.       Никто бы и не обратил внимания, кроме него, разумеется. Все За Одного удовлетворенно продолжил:       – А теперь посмотри на себя.       Его взгляд лениво скользнул к Всемогущему, задержавшись лишь на долю секунды, после чего вновь вернулся к дочери, будто герой перестал иметь значение сразу после того, как дал нужную реакцию.       – Ты дрожишь, – злодей больше не сказал ни слова, а глаз не было видно, чтобы прочитать невысказанные слова в них, но отчего-то Кая все прекрасно понимала. «Не потому что боишься умереть – потому что боишься потерять» Едва уловимая улыбка стала чуть шире. – Какая... ирония. Ты действительно решила стать человеком.       Что-то внутри Нобуко болезненно дернулось. Нет, это не слова – интонация. Так с ней разговаривали всегда: ее спрашивали, никогда не убеждали, но просто сообщали, кем она является, пока она сама начинала в это верить.       – Знаешь, что мне всегда нравилось в людях? Они так искренни: искренне сочувствуют, ужасаются, жалеют… А потом идут домой. За все эти годы тебя видели тысячи глаз. Никто не остановился достаточно надолго, – Кая перестала жалеть собственную губу, почти откусывая от себя кусок плоти. – Самое удивительное, Нобуко... никто не сделал этого с тобой – ты сама позволила этому случиться.       На разрушенной улице не было слышно почти ничего, кроме потрескивания обломков. Даже ветер будто стих. Миллионы людей продолжали смотреть, не замечая, что уже давно перестали следить за исходом битвы. Никто не обсуждал, победит ли Всемогущий, никто даже не ждал следующего удара.       Все За Одного увидел достаточно: как взгляд Нобуко снова сорвался куда-то в сторону, как дыхание окончательно сбилось, как между страхом и решимостью осталась всего одна тонкая трещина и именно тогда понял свою ошибку.       Она успела впустить в свою жизнь других людей. Злодей тихо выдохнул с сожалением.       – Вот, значит, во что ты себя превратила... – слова прозвучали без толики злости, но так, словно обнаружив, что дорогую вещь безнадежно испортили. – Ты отказалась от силы... ради возможности переживать за тех, кто даже не способен понять тебя.       Под подошвой тихо хрустнуло стекло. Этот звук оказался неожиданно громким и Нобуко вздрогнула раньше, чем поняла почему. Всего один шаг. Расстояние почти не изменилось, а дышать стало тяжелее. Ноги сами собой отступили всего на полшага и тут же уперлись в острый бетонный обломок. Этот шаг не принадлежал ей. – То, ради чего ты пришла сюда... – мужчина фаркнул. – Они могут называть тебя другом, может, назовут героем. Поплачут, пожалеют, а потом продолжат жить, как жили до тебя, – он говорил почти шепотом, шипящим и хриплым, и именно поэтому каждое слово отчетливо разносилось по разрушенной улице. – Они забудут, все забывают равно или поздно. Такова природа человека, коим ты так отчаянно пытаешься стать.       Нобуко почувствовала, как что-то холодное медленно поднимается от живота к горлу. Перед глазами на мгновение вспыхнули образы, скорее ощущения: тепло квартиры, облегчение после разговора, прохладный ветер в ночи, кровь на языке, саднящие колени, горький чай без сахара, поглаживания на спине, сигарета между губами.       Кая резко втянула воздух, Все За Одного заметил даже это и понял, что попал именно туда, куда хотел. Злодей остановился: теперь между ними оставалось всего несколько шагов.       – Но я... – в его голосе впервые появилось тепло, и именно оно заставило девочку наконец опустить взгляд на разбитую землю. – ...не забывал тебя ни на один день. Кто еще стал бы следить за тем, жива ли ты? Кто еще знал бы, где искать тебя в любую минуту? – на одно короткое мгновение ей отчаянно захотелось поверить.       Пауза затянулась настолько, что даже Всемогущий непроизвольно сделал вдох. На потрескавшихся губах героя через камеру едва проглядывалась мелкая россыпь капель крови.       – Пойдем со мной. Закончим это прямо сейчас – я уйду и не трону никого из тех, за кого ты так отчаянно цепляешься. Даже его, – злодей снова кивнул на застывшего героя.       Он смотрел прямо ей в глаза, спокойно и терпеливо, с абсолютной уверенностью человека, который никогда в жизни не слышал отказов, способных что-либо изменить.       – Просто перестань притворяться тем, кем никогда не была, – мужчина развел руки, – Выбирай сама. Остаться здесь и смотреть, как они умирают из-за твоего упрямства... или уйти со мной. Я приму любой твой выбор.       Широкая рука мягко приблизилась к девочке ладонью вверх.       Нобуко смотрела на нее так долго, что тишина вокруг успела стать почти невыносимой. Ветер лениво перекатывал по разбитому асфальту бетонную крошку, где-то совсем близко продолжал потрескивать огонь, но все эти звуки существовали будто за прозрачной стеной. Даже Все За Одного не торопил. Он умел ждать, всегда умел.       Именно тогда Всемогущий словно очнулся. Все это время он видел, как ребенок рассыпается прямо у него на глазах, как спокойный голос противника делает то, чего не смогли бы добиться никакие удары, и позволил себе лишь наблюдать. Еще секунда такой неподвижности казалась преступлением.       – Нобуко!.. – его голос прорезал воздух так резко, что даже сама девочка вздрогнула. – Не слушай его! Беги отсюда! Сейчас же!       Кровь сорвалась с губ вместе с последними словами, но герой будто вовсе этого не заметил. – Я задержу его! Слышишь?! Не смей принимать его условия! Ты ничего ему не должна! Просто... беги! – громогласный крик героя оглушил сотни затаивших дыхание людей. Он сделал едва заметное движение вперед, прекрасно понимая, что любое продолжение может стоить ему жизни, но остановиться уже не мог. – Все будет хорошо! Я клянусь тебе!       Нобуко медленно повернула голову. Время будто растянулось.       Именно сейчас, когда она нуждалась в герое, в символе счастья и надежды, она увидела перед собой не Символ Мира, не героя номер один, не человека, за которого сейчас молилась вся страна – перед ней стоял просто человек, израненный, изможденный, почти державшийся на одной только силе воли. И почему-то именно это делало его слова такими настоящими.       Нобуко верила. Верила, как никому другому и до скрипа зубов хотела согласится, сделать всего несколько шагов и спрятаться за этой широкой спиной. Позволить кому-нибудь другому избавится от проблем за нее.       Наконец быть спасенной.       Всего на минуту. Эта мысль оказалась такой теплой, такой невозможной, что сердце болезненно сжалось.       Нобуко медленно перевела взгляд обратно. Все За Одного по-прежнему стоял неподвижно. Протянутая ладонь не сдвинулась ни на миллиметр.       Он уже видел этот выбор и был абсолютно уверен, каким он окажется. Нобуко смотрела на эту руку несколько долгих секунд и…       Сделала шаг навстречу протянутой руке.       Внутри Всемогущего что-то оборвалось. По всей стране тысячи людей непроизвольно подались к экранам, сжав зубы, словно расстояние между ними и разрушенной улицей вдруг исчезло. Герой отчаянно вскинул руку, словно мог схватить девочку за руку и оттащить от самого ужасного решения в жизни.       Она больше не стала подходить, не стала и брать предложенную руку. Между их ладонями теперь оставалось совсем немного.       Нобуко улыбнулась. Тихо. Почти виновато. Так, словно наконец перестала сопротивляться.       – Поздравляю, отец, – слово обожгло язык, но другое и не могло прозвучать из ее уст. – ты наконец сломал меня.       Она не стала подходить ближе, пытаясь разглядеть впадины, где раньше были прекрасные белые глаза её отца через маску. Улыбка вышла сдавленной, совсем не искренней, но невероятно свободной и полной облегчения.       – Я больше не убегу от тебя. Никогда.       Еще пара шагов, теперь она расправила плечи почти напротив злодея. В последнюю секунду она обернулась на Всемогущего, с отчаяньем сжимающего зубы. Следом она перевела взгляд на новостной вертолет, не обращая внимания, как герой сорвался с места, желая насильно отпихнуть девочку с места сражения.       А ведь они наблюдали. Шинсо, Айзава, Цукаучи… Может, кто-то из 1-А смотрел на нее прямо сейчас. И… как же Нобуко хотела, чтобы все они знали, что она здесь только ради них. Что это они были ее силой собрать последние клочки воли и прийти сюда. Закончить всё это.       Взгляд снова метнулся к Всемогущему и мир предстал перед ней словно в замедленной съемке. Нобуко не было страшно, она просто немного сожалела и поджала губы. Нельзя плакать.       Но соленые капли сами по себе собирались в глазах.       Да. Отец сломал ее. Он отобрал те последние крупицы свободы, которые были у нее до сих пор. Он разрушил якорь, что цеплял ее за жестокий, но прекрасный мир, Все За Одного лишил ее собственных выборов в жизни, но Кая же «слишком упёртое, слишком сильное творение с неимоверной волей к свободе», не так ли?       И последней ее волей будет… Да, простое желание принять хоть одно самостоятельное решение. Только её. Даже если оно будет ошибочным.       Ведь… Спасти всех невозможно – так сказал её один хороший знакомый и Нобуко верит ему. Верит и вместе с тем ненавидит эту истину больше всего.       Когда-то она отчаянно цеплялась за героев, веря, что каждый из них сможет решить ее проблемы, спасти, подарить семью и счастье. Потом поняла, что не все они достаточно сильны, чтобы угодить каждому, а потому свято верила, что достаточно стать быстрее, умнее, сильнее, и тогда никто больше не останется лежать в одиночестве на холодном асфальте, никто не будет умирать от голода, никто не исчезнет бесследно только потому, что оказался никому не нужен.       Наверняка, именно поэтому в одночасье она так отчаянно цеплялась за Всемогущего. Не за человека – за саму идею. Хотелось верить, что где-то существует тот, кто действительно способен успеть ко всем.       Но сейчас он стоял всего в нескольких шагах, протягивал к ней руки, кричал и все равно не мог ничего изменить. Не потому, что оказался недостаточно сильным, а потому что некоторые выборы нельзя сделать вместо другого человека.       Спасти всех невозможно. И сегодня одной из тех, кого уже никто не успеет спасти, станет она сама. Почему-то эта мысль больше не причиняла боли. Она оказалась удивительно спокойной.       Наверное... Она действительно была ужасным человеком. Не тем чудовищем, каким ее всю жизнь называл отец, нет, это было откровенной ложью       Да, Кая убивала, лгала, причиняла боль, выживала за счет других и делала отвратительные вещи. Иногда добровольно, иногда потому, что другого выхода не оставалось. Некоторые лица она уже не могла вспомнить, но это не означало, что их никогда не существовало.       Никакое раскаяние не отменяет сделанного, никакое сожаление не возвращает мертвых. Если уж честно, прошлое вообще ничего не отменяет.       Она слишком долго пыталась решить невозможную задачу: найти такой поступок, который вдруг сделает ее хорошим человеком. Теперь становилось смешно. Она так сильно старалась, но ведь всегда в глубине души знала, что пара спасенных жизней никогда не отмоет её, с ног до головы запачканной в крови.       Наверное, хороших людей не существует – существуют только люди, которые каждое утро снова и снова выбирают путь милосердия. Она уже никогда не станет невиновной, но ведь это совсем не означало, что нельзя сделать что-нибудь правильное. Хотя бы один раз.       Желание одернуть руку и убежать все ещё красной лампочкой мигало на подкорке мозга, но она физически устала бежать, отрицать и пытаться забыть. Столько лет она делала вид, что ничего не было: ни лаборатории, ни сотни убитых, даже о безумном голоде и его последствиях она старалась не вспоминать, а на могилы совсем перестала ходить, но это прошлое никуда не делось.       Оно еще с ней. И делает Нобуко Нобуко. Но прошлое вовсе не обязано становиться будущим.       Оно умеет жить внутри человека, напоминать о себе, будить по ночам, шептать знакомыми голосами. Оно умеет идти рядом, но идти рядом и вести за собой... совсем не одно и то же. И впервые за всю жизнь она чувствовала, что делает шаг не туда, куда ее толкают воспоминания, а туда, куда хочет сама.       Как странно… Лишь сейчас она поняла, насколько сильно успела полюбить жизнь. Именно жизнь.       Горячий чай.       Раздраженный голос Айзавы.       Тяжелые тренировки.       Глупые споры.       Тишину крыш.       Ветер.       Дождь.       Людей, рядом с которыми не нужно было постоянно оглядываться.       Будущего у нее уже не будет. Она никогда не узнает, кем могла стать через десять лет, никогда не постареет, не научится жить по-настоящему, отринув страхи и вздохнув полной грудью, но ведь будущее существует только в тех, кому мы поможем идти дальше.       Кая хочет передать это будущее им, а не служить машиной для убийств.       «Оружие»… Отец всегда любил это слово.       Оружие не спрашивает, не сомневается и не чувствует. Оружие существует только затем, чтобы выполнить приказ. Наверное... Он действительно сумел превратить ее именно в это.       И все же была одна маленькая деталь, которой он так и не понял. Любое оружие бесполезно, пока кто-то не возьмет его в руку и не решит, куда направить его последний удар.       Сегодня... Этот выбор принадлежал ей. Впервые. И больше уже никому. Наверное, именно это и называлось свободой.       Свобода никогда не была подарком. Ее нельзя было заслужить, нельзя выпросить или получить из чужих рук. Она рождалась только в ту секунду, когда человек переставал позволять своему прошлому, своему страху, своей боли или даже своей любви выбирать за него.       Отец действительно сломал почти все, что в ней было. Почти. Но одного он так и не смог отнять.       Последнее решение.       И впервые за всю свою жизнь Нобуко улыбнулась не потому, что её причиной кто-то стал и не потому, что улыбка была частью маски, а потому что эта улыбка принадлежала только ей. Она сама выбрала улыбаться.       Кая потянула за молнию кофты медленно и демонстративно, чтобы наблюдающий с легким интересом злодей смог разглядеть все. В гробовой тишине камера с легкостью записала шуршание упавшей на землю ткани и тогда, казалось, вся Япония погрузилась в вакуум.       Звук перестал существовать именно в тот момент, когда по всем каналам показали мягко улыбающегося ребенка с поясом смертника на себе. Бомба на тонком, маленьком тельце выглядела такой неестественно огромной и громоздкой, что невозможно было поверить, что никто не заметил её раньше.       – Встретимся в аду, папочка, – слезы все же вырвались из глаз Нобуко неконтролируемым потоком и в последний момент она обернулась на парящий вертолет.       В руке теплел детонатор и, не прекращая давить жестокую улыбку, Нобуко Кая опустила большой палец на кнопку. Ей хотелось думать, что где-то там, далеко отсюда Шинсо наблюдает за ней.       Взрыв.       Нобуко ещё так много хочет сказать Шинсо, но больше всего хочет умолять его о прощении за то, что ему пришлось увидеть её смерть, но к сожалению…       Она мертва.       Нобуко Кая очень редко плакала. Ещё реже она улыбалась искренне. Взрослым, которые беспокоились за нее очень хотелось, чтобы это дитя как следует разрыдалось, а потом смогло наконец научится счастливо улыбнуться. Первое их желание исполнилось – до второго она не дожила.       Однако не только Нобуко Кая была сломана этим вечером.       Десяток детей её возраста оказались разбиты сегодня, не в силах остановить рыдания и всхлипы, видя одноклассницу на экранах, а один из них перестал быть собой.       Правду говорят, что по-настоящему мы начинаем ценить только то, что потеряли. Хитоши Шинсо всегда думал, что в полной мере осознает насколько Нобуко дорога для него и показывает это в такой же, весьма полной, мере.       Будь это так, он сейчас не кричал, хватаясь за волосы и разрывая горло до хрипоты. Никто не мог помочь ему: с одной стороны, все были в не меньшем шоке, с другой стороны, никто не мог вернуть Нобуко Каю с того света, чтобы Хитоши мог крепко ее обнять, заставить остаться и сказать всё то, что так и не успел.       В какой-то момент, когда первый шок прошел и больше не осталось слез, он в глубине души осознал, что даже если бы чудо всё-таки произошло, если бы время вдруг повернулось вспять и у него появился ещё один шанс, он всё равно попытался бы удержать её. Попытался бы любой ценой. Пусть она возненавидит его, пусть никогда больше не посмотрит в его сторону, лишь бы только жила.       И именно это понимание оказалось отвратительнее всего. Потому что последним, что Нобуко удалось вырвать у человека, который всю жизнь распоряжался каждым её вдохом, было право сделать собственный выбор.       Хитоши ненавидел этот выбор. Ненавидел всем сердцем.       Но любил её сильнее, чем собственное желание всё исправить.