Глава 6

23 июля 1980 год       Генри сидел у себя в комнате на холодном полу практически без элементов одежды и тихо плакал. Перед глазами была пелена слез, которая ухудшала и без того низкую четкость зрения в темноте. Не остывающие слезы стекали по щекам, и становилось трудно дышать. Раньше Генри было стыдно за свои слезы — теперь же ему все равно. Он курил. Много курил. Штейн специально убивал себя: перестал нормально есть и спать. «Каждая сигарета укорачивает жизнь человека на пять с половиной минуты… Вот бы выкурить всю свою блядскую жизнь!» — с ненавистью думал он. Этот человек не может рисовать мультики для детей, такого не может быть! Но в жизни всё возможно…       Он не мог остановиться. Издевательство над собой и своим телом стало привычкой, если не зависимостью. Генри было глубоко наплевать на свой внешний вид, на свое здоровье — на всё вокруг… Причинение себе вреда являлось наказанием. Он ощущал потребность почувствовать боль, считая себя ужасным человеком. Тут Штейн хихикнул. Потом ещё раз и ещё. Через несколько секунд он стал бесконтрольно смеяться, но не так, как психически нездоровый человек, а как отчаявшийся.       Мужчина насмехался над собой и над своей никчемностью. Ему стало так противно от себя и своего тела, что он не выдержал. Быстро докурив сигарету, Генри затушил ее об свою ладонь. Было больно, но не настолько как хотелось бы. Немного покряхтев, он встал и шатающейся походкой побрел на кухню. В квартире царила тьма и неуют. Везде можно было заметить следы беспорядка: то окурки сигарет, то смятая бумага, грязная одежда или какой-нибудь мусор.       Генри встал посередине кухни, держа в руках нож. Лезвие блестело в бледном свете луны, так и маня воспользоваться острым предметом. Штейн опять начал хихикать. «Я же могу убить себя прямо сейчас!» — думал он. Но художник сначала хотел оборвать все связи и только потом решиться на отчаянный шаг. В тот момент все мысли были сосредоточены на самоистязании. Вернувшись в спальню, Генри огляделся. Комната была небольшая, но уютная — в спальне оставался хоть небольшой, но порядок. В углу около окна стояла кровать, на краю которой лежала смятая одежда; рядом находился громоздкий деревянный шкаф с зеркалом. Из предметов мебели там ещё был стол, на котором лежали разные наброски и рисунки. Также там были всевозможные краски, кисточки, палитры, карандаши и прочие материалы для рисования. Но к сожалению эти вещи покрылись добротным слоем пыли… Генри уже и не помнил, когда в последний раз рисовал дома в свое удовольствие.       Взгляд упал на правый угол комнаты. Там стояли аккуратно сложенные холсты. Это картины, написанные Штейном. Он на протяжении нескольких секунд стоял в проходе и смотрел на них, а потом ускоренным шагом подошел к холстам. В его руках всё ещё был нож. Небрежно взяв одну из картин, Генри взглянул на нее. Это был портрет.       Художник часто писал портреты, и их было бесчисленное количество. Не осознавая своих действий, Генри замахнулся и рассек ножом ткань на холсте. Удар пришелся прямо в лицо натурщика. Штейн хихикнул. «Он убил меня, но я живой. Теперь я убью то, что давно мертво!» — он начал бредить.       Картина одна за другой превращались в изорванную ткань. Генри считал, что ему уже нечего терять. Когда с этим «занятием» было покончено, художник грубо бросил нож на пол и в порыве гнева подошел к столу и одним резким движением сбросил все вещи, которые лежали на нем: кисточки, краски, карандаши и многое другое — всё это оказалось на полу. Раздался громкий звук, как будто вещи плакали и молили творца остановиться. Но он даже не собирался останавливаться.       Штейн, тяжело дыша и плача, оглядел комнату: теперь здесь царил полный хаос. Глаза слипались и очень хотелось спать. Желудок тоже напоминал о себе, возбуждая чувство голода, но Генри игнорировал примитивные потребности организма. Подняв нож с пола, художник опять стал рассматривать оружие.       Несколько минут прошли как в тумане. Теперь Штейну казалось, что он спит и всё, что он видит — нереально и всего лишь иллюзия. Художник начал вертеть острый предмет у себя в руках, как будто играя с ним, играя с жизнью, которую можно оборвать в любой момент. Наконец Штейн поднес лезвие к своей левой руке, делая неглубокий надрез поперек вен. Сразу из раны стремительным ручьём потекла кровь темно-вишневого цвета. Понимая, что действия слишком «щадящие», он стал сильнее давить на нож и делать движения более резкими. Теперь раны были зияющими. Кровь лилась пульсирующими потоками. На полу уже была небольшая лужа красной жидкости, и в воздухе начал ощущаться металлический запах крови. В глазах резко потемнело и появилась жуткая слабость. Через несколько минут Штейн потерял сознание.

***

      Первая мысль, вспыхнувшая в голове, зародилась сразу — перед тем, как Генри успел открыть глаза: «Какого хуя я всё ещё жив?!» Сразу тело пробрала мелкая и противная дрожь. Он не хотел опять видеть этот кошмар наяву, он не хотел открывать глаза и снова осознавать, что он ещё жив. Но разомкнуть очи всё равно пришлось.       Комнату заполняли желтые лучи солнца. Они грели и было тепло. В воздухе летала пыль. Эти элементы создавали неповторимую атмосферу, однако ничего из этого не могло порадовать Генри. Он взглянул на свои руки, а потом посмотрел на пол. Всё было в крови. Жидкость на паркете высохла и стала темной, а на конечностях ещё осталась свежая. Она тонким ручейком вытекала из глубоких ран. В комнате был всё тот же хаос: разбросанные вещи на полу и разорванные картины, а рядом окровавленный нож. Штейн равнодушно смотрел на это зрелище, но такой кошмар не может быть при дневном свете — уму непостижимо!       Чувство слабости опять дало о себе знать. Генри, пошатываясь и хмурясь, побрел в ванную, чтобы смыть с себя кровь и забинтовать руку.       Вода вместе с мылом проникла в раны, и стало щипать, но, как можно предположить, Штейну было всё равно. С непонятной тревожностью на душе Генри достал из маленького шкафчика над раковиной бинт. В одиночку наложить тугую повязку оказалось не так просто, но после нескольких неудачных попыток у него всё же получилось хорошо забинтовать руку.       На эти действия ушли все жизненные силы. Его опять сразила страшная апатия. Закончив, Штейн вышел из ванной комнаты, а через мгновение очутился на кухне. Он сразу сел за стол и подпер голову руками. Художник знал, что организму срочно нужно поесть, так как в глазах начало темнеть, но сил больше не было. Посидев так минут пять, Генри всё же смог приготовить себе поесть. Всего лишь пара бутербродов и вода.       Позавтракав, он посмотрел на часы. Было шесть утра. Это означало, что Штейн находился в бессознательном состоянии где-то четыре часа. Сегодня был выходной, и обязательств идти куда-либо не имелось. Генри понимал, что заниматься ему абсолютно нечем, поэтому он решил пощадить себя и свой организм и просто лечь спать. Так день пролетит быстро, и Штейн будет чувствовать себя лучше. По крайней мере в физическом плане.       Очутившись в комнате, Генри сразу побрел в кровать, даже не имея в планах убраться в спальне и даже повесить одежду, в которой он вообще-то ходит на работу. Штейн просто хотел опять закрыть глаза. Хотя бы на пару часов. «Жаль, что не навсегда» — с тоской думал он.       «Как же я тебя ненавижу, Безил… Это всё из-за тебя!» — засыпая, думал Генри.